А.С. МАКАРЕНКО

                           ПЕДАГОГИЧЕСКАЯ ПОЭМА.

С преданностью и любовью нашему шефу, другу и учителю Максиму Горькому

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ 1. РАЗГОВОР С ЗАВГУБНАРОБРАЗОМ В сентябре 1920 года заведующий губнаробразом1 вызвал меня к себе и сказал: - Вот что, брат, я слышал, ты там ругаешься сильно... вот что, твоей трудовой школе дали это самое... губсовнархоз... - Да как же не ругаться? Тут не только заругаешься, - взвоешь: какая там трудовая школа? Накурено, грязно! Разве это похоже на школу? - Да... Для тебя бы это самое: построить новое здание, новые парты поставить, ты бы тогда занимался. Не в зданиях, брат, дело, важно нового человека воспитать, а вы, педагоги, саботируете все: здание не такое, и столы не такие. Нету у вас этого самого вот... огня, знаешь, такого - революционного. Штаны у вас навыпуск! - У меня как раз не навыпуск. - Ну, у тебя не навыпуск... Интеллигенты паршивые!.. Вот ищу, ищу, тут такое дело большое: босяков этих самых развелось, мальчишек - по улице пройти нельзя, и по квартирам лазят. Мне говорят: это ваше дело, наробразовское... Ну? - А что - "ну"? - Да вот это самое: никто не хочет, кому ни говорю, - руками и ногами, зарежут, говорят. Вам бы это кабинетик, книжечки... Очки вон надел... Я рассмеялся: - Смотрите, уже и очки помешали! - Я ж и говорю, вам бы все читать, а если вам живого человека дают, так вы, это самое, зарежет меня живой человек. Интеллигенты! Завгубнаробразом сердито покалывал меня маленькими черными глазами и из-под ницшевских усов изрыгал хулу на всю нашу педагогическую братию. Но ведь он был неправ, этот завгубнаробразом. - Вот послушайте меня... - Ну, что "послушайте", что "послушайте"? Ну, что ты можешь такого сказать? Скажешь: вот если бы это самое... как в Америке! Я недавно по этому случаю книжонку прочитал, - подсунули. Реформаторы... или как там, стой!.. Ага! реформаториумы2. Ну, так этого у нас еще нет. - Нет, вы послушайте меня. - Ну, слушаю. - Ведь и до революции с этими босяками справлялись. Были колонии малолетних преступников... - Это не то, знаешь... До революции это не то. - Правильно. Значит, нужно нового человека по-новому делать. - По-новому, это ты верно. - А никто не знает - как. - И ты не знаешь? - И я не знаю. - А вот у меня это самое... есть такие в губнаробразе, которые знают... - А за дело браться не хотят. - Не хотят, сволочи, это ты верно. - А если я возьмусь, так они меня со света сживут. Что бы я ни сделал, они скажут: не так. - Скажут, стервы, это ты верно. - А вы им поверите, а не мне. - Не поверю им, скажу: было б самим браться! - Ну, а если я и в самом деле напутаю? Завгубнаробразом стукнул кулаком по столу: - Да что ты мне: напутаю, напутаю!.. Ну, и напутаешь. Чего ты от меня хочешь"? Что я не понимаю, что ли? Путай, а нужно дело делать. Там будет видно. Самое главное, это самое... не какая-нибудь там колония малолетних преступников, а, понимаешь, социальное воспитание... Нам нужен такой человек вот... наш человек! Ты его сделай. Все равно, всем учиться нужно. И ты будешь учиться. Это хорошо, что ты в глаза сказал: не знаю. Ну и хорошо. - А место есть? Здания все-таки нужны. - Есть, брат. Шикарное место. Как раз там и была колония малолетних преступников. Недалеко - верст шесть. Хорошо там: лес, поле, коров разведешь... - А люди? - А людей я тебе сейчас из кармана выну. Может, тебе еще и автомобиль дать? - Деньги?.. - Деньги есть. Вот получи. Он из ящика стола достал пачку. - Сто пятьдесят миллионов3. Это тебе на всякую организацию. Ремонт там, мебелишка какая нужна... - И на коров? - С коровами подождешь, там стекол нет. А на год смету составишь. - Неловко так, посмотреть бы не мешало раньше. - Я уже смотрел... что ж, ты лучше меня увидишь? Поезжай - и все. - Ну, добре, - сказал я с облегчением, потому что в тот момент ничего страшнее комнат губсовнархоза для меня не было. - Вот это молодец! - сказал завгубнаробразом. - Действуй! Дело святое! 2. БЕССЛАВНОЕ НАЧАЛО КОЛОНИИ ИМЕНИ ГОРЬКОГО В шести километрах от Полтавы на песчаных холмах - гектаров двести соснового леса, а по краю леса - большак на Харьков, скучно поблескивающий чистеньким булыжником В лесу поляна, гектаров в сорок. В одном из ее углов поставлено пять геометрически правильных кирпичных коробок, составляющих все вместе правильный четырехугольник. Это и есть новая колония для правонарушителей. Песчаная площадка двора спускается в широкую лесную прогалину, к камышам небольшого озера, на другом берегу которого плетни и хаты кулацкого хутора. Далеко за хутором нарисован на небе ряд старых берез, еще две-три соломенных крыши. Вот и все. До революции здесь была колония малолетних преступников. В 1917 году она разбежалась, оставив после себя очень мало педагогических следов. Судя по этим следам, сохранившимся в истрепанных журналах-дневниках, главными педагогами в колонии были дядьки, вероятно, отставные унтер-офицеры, на обязанности которых было следить за каждым шагом воспитанников, как во время работы, так и во время отдыха, а ночью спать рядом с ними, в соседней комнате. По рассказам соседей-крестьян можно было судить, что педагогика дядек не отличалась особой сложностью. Внешним ее выражением был такой простой снаряд, как палка. Материальные следы старой колонии были еще незначительнее. Ближайшие соседи колонии перевезли и перенесли в собственные хранилища, называемые коморами и клунями, все то, что могло быть выражено в материальных единицах: мастерские, кладовые, мебель. Между всяким добром был вывезен даже фруктовый сад. Впрочем, во всей этой истории не было ничего, напоминающего вандалов4. Сад был не вырублен, а выкопан и где-то вновь насажен, стекла в домах не разбиты, а аккуратно вынуты, двери не высажены гневным топором, а по-хозяйски сняты с петель, печи разобраны по кирпичику. Только буфетный шкаф в бывшей квартире директора остался на месте. - Почему шкаф остался? - спросил я соседа, Луку Семеновича Верхолу, пришедшего с хутора поглядеть на новых хозяев. - Так что, значится, можно сказать, что шкафик етой нашим людям без надобности. Разобрать его - сами ж видите, что с него? А в хату, можно сказать, в хату он не войдет - и по высокости, и поперек себя тоже... В сараях по углам было свалено много всякого лома, но дельных предметов не было. По свежим следам мне удалось возвратить кое-какие ценности, утащенные в самые последние дни. Это были: рядовая старенькая сеялка, восемь столярных верстаков, еле на ногах державшихся, конь - мерин, когда-то бывший киргизом, - в возрасте тридцати лет, и медный колокол. В колонии я уже застал завхоза Калину Ивановича. Он встретил меня вопросом: - Вы будете заведующий педагогической частью? Скоро я установил, что Калина Иванович выражается с украинским прононсом, хотя принципиально украинского языка не признавал. В его словаре было много украинских слов, и "г" он произносил всегда на южный манер. Но в слове "педагогический" он почему-то так нажимал на литературное великорусское "г", что у него получалось, пожалуй, даже чересчур сильно. - Вы будете заведующий педагогической частью? - Почему? Я заведующий колонией... - Нет, - сказал он, вынув изо рта трубку, - вы будете заведующий педакокической частью, а я - заведующий хозяйственной частью. Представьте себе врубелевского "Пана", совершенно уже облысевшего, только с небольшими остатками волос над ушами. Сбрейте Пану бороду, а усы подстригите по-архиерейски. В зубы дайте ему трубку. Это будет уже не Пан, а Калина Иванович Сердюк. Он был чрезвычайно сложен для такого простого дела, как заведование хозяйством детской колонии. За ним было не менее пятидесяти лет различной деятельности. Но гордостью его были только две эпохи: был он в молодости гусаром лейб-гвардии Кексгольмского ее величества полка, а в восемнадцатом году заведовал эвакуацией города Миргорода во время наступления немцев. Калина Иванович сделался первым объектом моей воспитательной деятельности. В особенности меня затрудняло обилие у него самых разнообразных убеждений. Он с одинаковым вкусом ругал буржуев, большевиков, русских, евреев, нашу неряшливость и немецкую аккуратность. Но его голубые глаза сверкали такой любовью к жизни, он был так восприимчив и подвижен, что я не пожалел для него небольшого количества педагогической энергии. И начал я его воспитание в первые же дни, с нашего первого разговора: - Как же так, товарищ Сердюк, не может же быть без заведующего колония? Кто-нибудь должен отвечать за все. Калина Иванович снова вынул трубку и вежливо склонился к моему лицу: - Так вы желаете быть заведующим колонией? И чтобы я вам в некотором роде подчинялся? - Нет, это не обязательно. Давайте, я вам буду подчиняться. - Я педакокике не обучался, и что не мое, то не мое. Вы еще молодой человек - и хотите, чтобы я, старик, был на побегушках? Так тоже нехорошо! А быть заведующим колонией - так, знаете, для этого ж я еще малограмотный, да и зачем это мне?.. Калина Иванович неблагосклонно отошел от меня. Надулся. Целый день он ходил грустный, а вечером пришел в мою комнату уже в полной печали. - Я вам здеся поставив столик и кроватку, какие нашлись... - Спасибо. - Я думав, думав, как нам быть с этой самой колонией. И решив, что вам, конешно, лучше быть заведующим колонией, а я вам буду как бы подчиняться. - Помиримся, Калина Иванович. - Я так тоже думаю, что помиримся. Не святые горшки леплять, и мы дело наше сделаем. А вы, как человек грамотный, будете как бы заведующим. Мы приступили к работе. При помощи "дрючков" тридцатилетняя коняка была поставлена на ноги. Калина Иванович взгромоздился на некоторое подобие брички, любезно предоставленной нам соседом, и вся эта система двинулась в город со скоростью двух километров в час. Начался организационный период. Для организационного периода была поставлена вполне уместная задача-концентрация материальных ценностей, необходимых для воспитания нового человека. В течение двух месяцев мы с Калиной Ивановичем проводили в городе целые дни. В город Калина Иванович ездил, а я ходил пешком. Он считал ниже своего достоинства пешеходный способ, а я никак не мог примириться с теми темпами, которые мог обеспечить бывший киргиз. В течение двух месяцев нам удалось при помощи деревенских специалистов кое-как привести в порядок одну из казарм бывшей колонии: вставши стекла, поправили печи, навесили новые двери. В области внешней политики у нас было единственное, но зато значительнее достижение: нам удалось выпросить в опродкомарме Первой запасной5 сто пятьдесят пудов ржаной муки. Иных материальных ценностей нам не повезло "сконцентрировать". Сравнив все это с моими идеалами в области материальной культуры, я увидел: если бы у меня было во сто раз больше, то до идеала оставалось бы столько же, сколько и теперь. Вследствие этого я принужден был объявить организационный период законченным. Калина Иванович согласился с моей точкой зрения: - Что ж ты соберешь, когда они, паразиты, зажигалки делають? Разорили, понимаешь ты, народ, а теперь как хочешь, так и организуйся. Приходится, как Илья Муромец... - Илья Муромец? - Ну да. Был такой - Илья Муромець... может, ты чув... так они его, паразиты, богатырем объявили. А я так считаю, что он был просто бедняк и лодырь, летом, понимаешь ты, на санях ездил. - Ну что же, будем, как Илья Муромец, это еще не так плохо. А где же Соловей-разбойник? - Соловьев-разбойников, брат, сколько хочешь... Прибыли в колонию две воспитательницы: Екатерина Григорьевна и Лидия Петровна. В поисках педагогических работников я дошел было до полного отчаяния: никто не хотел посвятить себя воспитанию нового человека в нашем лесу, - все боялись "босяков", и никто не верил, что наша затея окончится добром. И только на конференции работников сельской школы, на которой и мне пришлось витийствовать, нашлось два живых человека. Я был рад, что это женщины. Мне казалось, что "облагораживающее женское влияние" счастливо дополнит нашу систему сил. Лидия Петровна была очень молода - девочка. Она недавно окончила гимназию и еще не остыла от материнской заботы. Завгубнаробразом меня спросил, подписывая назначение. - Зачем тебе эта девчонка? Она же ничего не знает. - Да я именно такую и искал. Видите ли, мне иногда приходит в голову, что знания сейчас не так важны. Эта самая Лидочка - чистейшее существо, я рассчитываю на нее вроде как на прививку. - Не слишком ли хитришь? Ну, хорошо... Зато Екатерина Григорьевна была матерый педагогический волк. Она ненамного раньше Лидочки родилась, но Лидочка прислонялась к ее плечу, как ребенок к матери. У Екатерины Григорьевны на серьезном, красивом лице прямились почти мужские черные брови. Она умела носить с подчеркнутой опрятностью каким-то чудом сохранившиеся платья, и Калина Иванович правильно выразился, познакомившись с нею: - С такой женщиной нужно очень осторожно поступать... Итак, все было готово. Четвертого декабря в колонию прибыли первые шесть воспитанников и предъявили мне какой-то сказочный пакет с пятью огромными сургучными печатями. В пакете были "дела". Четверо имели по восемнадцати лет, были присланы за вооруженный квартирный грабеж, а двое были помоложе и обвинялись в кражах. Воспитанники наши были прекрасно одеты: галифе, щегольские сапоги. Прически их были последней моды. Это вовсе не были беспризорные дети. Фамилии этих первых: Задоров, Бурун, Волохов, Бендюк, Гуд и Таранец. Мы их встретили приветливо. У нас с утра готовился особенно вкусный обед, кухарка блистала белоснежной повязкой; в спальне, на свободном от кроватей пространстве, были накрыты парадные столы; скатертей мы не имели, но их с успехом заменили новые простыни. Здесь собрались все участники нарождающейся колонии. Пришел и Калина Иванович, по случаю торжества сменивший серый измазанный пиджачок на курточку зеленого бархата. Я сказал речь о новой, трудовой жизни, о том, что нужно забыть о прошлом, что нужно идти все вперед и вперед. Воспитанники мою речь слушали плохо, перешептывались, с ехидными улыбками и презрением посматривали на расставленные в казарме складные койки - "дачки", покрытые далеко не новыми ватными одеялами, на некрашеные двери и окна. В середине моей речи Задоров вдруг громко сказал кому-то из товарищей: - Через тебя влипли в эту бузу! Остаток дня мы посвятили планированию нашей дальнейшей жизни. Но воспитанники с вежливой небрежностью выслушивали мои предложения, - только бы скорее от меня отделаться. А наутро пришла ко мне взволнованная Лидия Петровна и сказала: - Я не знаю, как с ними разговаривать... Говорю им: надо за водой ехать на озеро, а один там, такой - с прической, надевает сапоги и прямо мне в лицо сапогом: "Вы видите, сапожник пошил очень тесные сапоги!" В первые дни они нас даже не оскорбляли, просто не замечали нас. К вечеру они свободно уходили из колонии и возвращались утром, сдержанно улыбаясь навстречу моему проникновенному соцвосовскому6 выговору. Через неделю Бендюк был арестован приехавшим агентом губрозыска за совершенное ночью убийство и ограбление. Лидочка насмерть была перепугана этим событием, плакала у себя в комнате и выходила только затем, чтобы у всех спрашивать: - Да что же это такое? Как же это так? Пошел и убил?.. Екатерина Григорьевна, серьезно улыбаясь, хмурила брови: - Не знаю, Антон Семенович, серьезно, не знаю... Может быть, нужно просто уехать... Я не знаю, какой тон здесь возможен... Пустынный лес, окружавший нашу колонию, пустые коробки наших домов, десяток "дачек" вместо кроватей, топор и лопата в качестве инструмента и полдесятка воспитанников, категорически отрицавших не только нашу педагогику, но всю человеческую культуру, - все это, правду говоря, нисколько не соответствовало нашему прежнему школьному опыту. Длинными зимними вечерами в колонии было жутко. Колония освещалась двумя пятилинейными лампочками: одна - в спальне, другая - в моей комнате. У воспитательниц и у Калины Ивановича были "каганцы" - изобретение времен Кия, Щека и Хорива7. В моей лампочке верхняя часть стекла была отбита, а оставшаяся часть всегда закопчена, потому что Калина Иванович, закуривая свою трубку, пользовался часто огнем моей лампы, просовывая для этого в стекло половину газеты. В тот год рано начались снежные вьюги, и весь двор колонии был завален сугробами снега, а расчистить дорожки было некому. Я просил об этом воспитанников, но Задоров мне сказал: - Дорожки расчистить можно, но только пусть зима кончится: а то мы расчистим, а снег опять нападет. Понимаете? Он мило улыбнулся и отошел к товарищу, забыв о моем существовании. Задоров был из интеллигентной семьи - это было видно сразу. Он правильно говорил, его лицо отличалось той молодой холеностью, какая бывает только у хорошо кормленных детей. Волохов был другого порядка человек: широкий рот, широкий нос, широко расставленные глаза, все это с особенной мясистой подвижностью, - лицо бандита. Волохов всегда держал руки в карманах галифе, и теперь он подошел ко мне в такой позе: - Ну, сказали ж вам... Я вышел из спальни, обратив свой гнев в какой-то тяжелый камень в груди. Но дорожки нужно было расчистить, а окаменевший гнев требовал движения. Я зашел к Калине Ивановичу: - Пойдем снег чистить - Что ты! Что ж, я сюда черноробом наймался? А эти что? - кивнул он на спальни. - Соловьи-разбойники? - Не хотят. - Ах, паразиты! Ну, пойдем! Мы с Калиной Ивановичем уже оканчивали первую дорожку, когда на нее вышли Волохов и Таранец, направляясь, как всегда, в город. - Вот хорошо! - сказал весело Таранец. - Давно бы так, - поддержал Волохов Калина Иванович загородил им дорогу: - То есть как это - "хорошо"? Ты, сволочь, отказался работать, так думаешь, я для тебя буду? Ты здесь не будешь ходить, паразит! Полезай в снег, а то я тебя лопатой... Калина Иванович замахнулся лопатой, но через мгновение его лопата полетела далеко в сугроб, трубка - в другую сторону, и изумленный Калина Иванович мог только взглядом проводить юношей и издали слышать, как они ему крикнули: - Придется самому за лопатой полазить! Со смехом они ушли в город. - Уеду отседова к черту! Чтоб я тут работал! - сказал Калина Иванович и ушел в свою квартиру, бросив лопату в сугробе. Жизнь наша сделалась печальной и жуткой. На большой дороге на Харьков каждый вечер кричали: - Рятуйте!..8 Ограбленные селяне приходили к нам и трагическими голосами просили помощи. Я выпросил у завгубнаробразом наган для защиты от дорожных рыцарей, но положение в колонии скрывал от него. Я еще не терял надежды, что придумаю способ договориться с воспитанниками. Первые месяцы нашей колонии для меня и моих товарищей были не только месяцами отчаяния и бессильного напряжения, - они были еще и месяцами поисков истины. Я во всю жизнь не прочитал столько педагогической литературы, сколько зимою 1920 года. Это было время Врангеля и польской войны. Врангель где-то был близко, возле Новомиргорода, совсем недалеко от нас, в Черкасах, воевали поляки, по всей Украине бродили батьки, вокруг нас многие находились в блакитно-желтом очаровании. Но мы в нашем лесу, подперев голову руками, старались забыть о громах великих событий и читали педагогические книги. У меня главным результатом этого чтения была крепкая и почему-то вдруг основательная уверенность, что в моих руках никакой науки нет и никакой теории нет, что теорию нужно извлечь из всей суммы реальных явлений, происходящих на моих глазах. Я сначала даже не понял, а просто увидел, что мне нужны не книжные формулы, которые я все равно не мог привязать к делу, а немедленный анализ и немедленное действие. Всем своим существом я чувствовал, что мне нужно спешить, что я не могу ожидать ни одного лишнего дня. Колония все больше и больше принимала характер "малины" - воровского притона, в отношениях воспитанников к воспитателям все больше определялся тон постоянного издевательства и хулиганства. При воспитательницах уже начали рассказывать похабные анекдоты, грубо требовали подачи обеда, швырялись тарелками в столовой, демонстративно играли финками и глумливо расспрашивали, сколько у кого есть добра: - Всегда, знаете, может пригодиться... в трудную минуту. Они решительно отказывались пойти нарубить дров для печей и в присутствии Калины Ивановича разломали деревянную крышу сарая. Сделали они это с дружелюбными шутками и смехом: - На наш век хватит! Калина Иванович рассыпал миллионы искр из своей трубки и разводил руками: - Что ты им скажешь, паразитам? Видишь, какие алеганские холявы! И откуда это они почерпнули, чтоб постройки ломать? За это родителей нужно в кутузку, паразитов... И вот свершилось: я не удержался на педагогическом канате. В одно зимнее утро я предложил Задорову пойти нарубить дров для кухни. Услышал обычный задорно-веселый ответ: - Иди сам наруби, много вас тут! Это впервые ко мне обратились на "ты". В состоянии гнева и обиды, доведенный до отчаяния и остервенения всеми предшествующими месяцами, я размахнулся и ударил Задорова по щеке. Ударил сильно, он не удержался на ногах и повалился на печку. Я ударил второй раз, схватил его за шиворот, приподнял и ударил третий раз. Я вдруг увидел, что он страшно испугался. Бледный, с трясущимися руками, он поспешил надеть фуражку, потом снял ее и снова надел. Я, вероятно, еще бил бы его, но он тихо и со стоном прошептал: - Простите, Антон Семенович... Мой гнев был настолько дик и неумерен, что я чувствовал: скажи кто-нибудь слово против меня - я брошусь на всех, буду стремиться к убийству, к уничтожению этой своры бандитов. У меня в руках очутилась железная кочерга. Все пять воспитанников молча стояли у своих кроватей. Бурун что-то спешил поправить в костюме. Я обернулся к ним и постучал кочергой по спинке кровати: - Или всем немедленно отправляться в лес, на работу, или убираться из колонии к чертовой матери! И вышел из спальни. Пройдя к сараю, в котором хранились наши инструменты, я взял топор и хмуро посматривал, как воспитанники разбирали топоры и пилы. У меня мелькнула мысль, что лучше в этот день не рубить лес - не давать воспитанникам топоров в руки, но было уже поздно: они получили все, что им полагалось. Все равно. Я был готов на все, я решил, что даром свою жизнь не отдам. У меня в кармане был еще и револьвер. Мы пошли в лес. Калина Иванович догнал меня и в страшном волнении зашептал: - Что такое? Скажи на милость, чего это они такие добрые? Я рассеянно глянул в голубые очи Пана и сказал: - Скверно, брат, дело... Первый раз в жизни ударил человека. - Ох, ты ж, лышенько! - ахнул Калина Иванович. - А если они жалиться будут? - Ну, это еще не беда... К моему удивлению, все прошло прекрасно. Я проработал с ребятами до обеда. Мы рубили в лесу кривые сосенки. Ребята в общем хмурились, но свежий морозный воздух, красивый лес, убранный огромными шапками снега, дружное участие пилы и топора сделали свое дело. В перерыве мы смущенно закурили из моего запаса махорки, и, пуская дым к верхушке сосен, Задоров вдруг разразился смехом: - А здорово! Ха-ха-ха-ха!.. Приятно было видеть его смеющуюся румяную рожу, и я не мог не ответить ему улыбкой: - Что - здорово? Работа? - Работа само собой. Нет, а вот как вы меня съездили! Задоров был большой и сильный юноша, и смеяться ему, конечно, было уместно. Я и то удивлялся, как я решился тронуть такого богатыря. Он залился смехом и, продолжая хохотать, взял топор и направился к дереву: - История, ха-ха-ха!.. Обедали мы вместе, с аппетитом и шутками, но утреннего события не вспоминали. Я себя чувствовал все же неловко, но уже решил не сдавать тона и уверенно распорядился после обеда Волохов ухмыльнулся, но Задоров подошел ко мне с самой серьезной рожей: - Мы не такие плохие, Антон Семенович! Будет все хорошо. Мы понимаем. 3. ХАРАКТЕРИСТИКА ПЕРВИЧНЫХ ПОТРЕБНОСТЕЙ На другой день я сказал воспитанникам: - В спальне должно быть чисто! У вас должны быть дежурные по спальне. В город можно уходить только с моего разрешения. Кто уйдет без отпуска, пусть не возвращается, - не приму. - Ого! - сказал Волохов. - А может быть, можно полегче? - Выбирайте, ребята, что вам нужнее. Я иначе не могу. В колонии должна быть дисциплина. Если вам не нравится, расходитесь, кто куда хочет. А кто останется жить в колонии, тот будет соблюдать дисциплину. Как хотите. "Малины" не будет. Задоров протянул мне руку. - По рукам - правильно! Ты, Волохов, молчи. Ты еще глупый в этих делах. Нам все равно здесь пересидеть нужно, не в допр же идти. - А что, и в школу ходить обязательно? - спросил Волохов. - Обязательно. - А если я не хочу учиться?.. На что мне?.. - В школу обязательно. Хочешь ты или не хочешь, все равно. Видишь, тебя Задоров сейчас дураком назвал. Надо учиться - умнеть. Волохов шутливо завертел головой и сказал, повторяя слова какого-то украинского анекдота: - От ускочыв, так ускочыв! В области дисциплины случай с Задоровым был поворотным пунктом. Нужно правду сказать, я не мучился угрызениями совести. Да, я избил воспитанника. Я пережил всю педагогическую несуразность, всю юридическую незаконность этого случая, но в то же время я видел, что чистота моих педагогических рук - дело второстепенное в сравнении со стоящей передо мной задачей. Я твердо решил, что буду диктатором, если другим методом не овладею. Через некоторое время у меня было серьезное столкновение с Волоховым, который, будучи дежурным, не убрал в спальне и отказался убрать после моего замечания. Я на него посмотрел сердито и сказал: - Не выводи меня из себя. Убери! - А то что? Морду набьете? Права не имеете!.. Я взял его за воротник, приблизил к себе и зашипел в лицо совершенно искренне. - Слушай! Последний раз предупреждаю: не морду набью, а изувечу! А потом ты на меня жалуйся, сяду в допр, это не твое дело! Волохов вырвался из моих рук и сказал со слезами: - Из-за такого пустяка в допр нечего садиться, Уберу, черт с вами! Я на него загремел: - Как ты разговариваешь? - Да как же с вами разговаривать? Да ну вас к...! - Что? Выругайся... Он вдруг засмеялся и махнул рукой. - Вот человек, смотри ты... Уберу, уберу, не кричите! Нужно, однако, заметить, что я ни одной минуты не считал, что нашел в насилии какое-то всесильное педагогическое средство. Случай с Задоровым достался мне дороже, чем самому Задорову. Я стал бояться, что могу броситься в сторону наименьшего сопротивления. Из воспитательниц прямо и настойчиво осудила меня Лидия Петровна Вечером того же дня она положила голову на кулачки и пристала: - Так вы уже нашли метод? Как в бурсе, да? - Отстаньте, Лидочка! - Нет, вы скажите, будем бить морду? И мне можно? Или только вам? - Лидочка, я вам потом скажу. Сейчас я еще сам не знаю. Вы подождите немного. - Ну, хорошо, подожду. Екатерина Григорьевна несколько дней хмурила брови и разговаривала со мной официально-приветливо. Только дней через пять она меня спросила, улыбнувшись серьезно: - Ну, как вы себя чувствуете? - Все равно Прекрасно себя чувствую. - А вы знаете, что в этой истории самое печальное? - Самое печальное? - Да. Самое неприятное то, что ведь ребята о вашем подвиге рассказывают с упоением. Они в вас даже готовы влюбиться, и первый Задоров. Что это такое? Я не понимаю. Что это, привычка к рабству? Я подумал немного и сказал Екатерине Григорьевне: - Нет, тут не в рабстве дело. Тут как-то иначе. Вы проанализируйте хорошенько: ведь Задоров сильнее меня, он мог бы меня искалечить одним ударом. А ведь он ничего не боится, не боятся и Бурун и другие. Во всей этой истории они не видят побоев, они видят только гнев, человеческий взрыв. Они же прекрасно понимают, что я мог бы и не бить, мог бы возвратить Задорова, как неисправимого, в комиссию9, мог причинить им много важных неприятностей. Но я этого не делаю, я пошел на опасный для себя, но человеческий, а не формальный поступок. А колония им, очевидно, все-таки нужна. Тут сложнее. Кроме того, они видят, что мы много работаем для них. Все-таки они люди. Это важное обстоятельство. - Может быть, - задумалась Екатерина Григорьевна. Но задумываться нам было некогда. Через неделю, в феврале 1921 года, я привез на мебельной линейке полтора десятка настоящих беспризорных и по-настоящему оборванных ребят. С ними пришлось много возиться, чтобы обмыть, кое-как одеть, вылечить чесотку. К марту в колонии было до тридцати ребят. В большинстве они были очень запущены, дики и совершенно не приспособлены для выполнения соцвосовской мечты. Того особенного творчества, которое якобы делает детское мышление очень близким по своему типу к научному мышлению, у них пока что не было. Прибавилось в колонии и воспитателей. К марту у нас был уже настоящий педагогический совет. Чета из Ивана Ивановича и Натальи Марковны Осиповых, к удивлению всей колонии, привезла с собою значительное имущество: диваны, стулья, шкафы, множество всякой одежды и посуды. Наши голые колонисты с чрезвычайным интересом наблюдали, как разгружались возы со всем этим добром у дверей квартиры Осиповых. Интерес колонистов к имуществу Осиповых был далеко не академическим интересом, и я очень боялся, что все это великолепное переселение может получить обратное движение к городским базарам. Через неделю особый интерес к богатству Осиповых несколько разрядился прибытием экономки. Экономка была старушка очень добрая, разговорчивая и глупая. Ее имущество хотя и уступало осиповскому, но состояло из очень аппетитных вещей. Было там много муки, банок с вареньем и еще с чем-то, много небольших аккуратных мешочков и саквояжиков, в которых прощупывались глазами наших воспитанников разные ценные вещи. Экономка с большим старушечьим вкусом и уютом расположилась в своей комнате, приспособила свои коробки и другие вместилища к разным кладовочкам, уголкам и местечкам, самой природой назначенным для такого дела, и как-то очень быстро сдружилась с двумя-тремя ребятами. Сдружились они на договорных началах: они доставляли ей дрова и ставили самовар, а она за это угощала их чаем и разговорами о жизни. Делать экономке в колонии было, собственно говоря, нечего, и я удивлялся, для чего ее назначили. В колонии не нужно было никакой экономки. Мы были невероятно бедны. Кроме нескольких квартир, в которых поселился персонал, из всех помещений колонии нам удалось отремонтировать только одну большую спальню с двумя утермарковскими печами10. В этой комнате стояло тридцать "дачек" и три больших стола, на которых ребята обедали и писали. Другая большая спальня и столовая, две классных комнаты и канцелярия ожидали ремонта в будущем. Постельного белья было у нас полторы смены, всякого иного белья и вовсе не было. Наше отношение к одежде выражалось почти исключительно в разных просьбах, обращенных к наробразу и к другим учреждениям. Завгубнаробразом, так решительно открывший колонию, уехал куда-то на новую работу, его преемник колонией мало интересовался, - были у него дела поважнее. Атмосфера в наробразе меньше всего соответствовала нашему стремлению разбогатеть. В то время губнаробраз представлял собой конгломерат очень многих комнат и комнаток и очень многих людей, но истинными выразителями педагогического творчества здесь были не комнаты и не люди, а столики. Расшатанные и облезшие, то письменные, то туалетные, то ломберные, когда-то черные, когда-то красные, окруженные такими же стульями, эти столики изображали разнообразные секции, о чем свидетельствовали надписи, развешанные на стенках против каждого столика. Значительное большинство столиков всегда пустовало, потому что дополнительная величина - человек оказывался в существе своем не столько заведующим секцией, сколько счетоводом в губраспреде. Если за каким-нибудь столиком вдруг обнаруживалась фигура человека, посетители сбегались со всех сторон и набрасывались на нее. Беседа в этом случае заключалась в выяснении того, какая это секция, и в эту ли секцию должен обратиться посетитель или нужно обращаться в другую, и если в другую, то почему и в какую именно; а если все-таки не в эту, то почему товарищ, который сидел за тем вон столиком в прошлую субботу, сказал, что именно в эту? После разрешения всех этих вопросов заведующий секцией снимался с якоря и с космической скоростью исчезал. Наши неопытные шаги вокруг столиков не привели, конечно, ни к каким положительным результатам. Поэтому зимой двадцать первого года колония очень мало походила на воспитательное учреждение. Изодранные пиджаки, к которым гораздо больше подходило блатное наименование "клифт", кое-как прикрывали человеческую кожу; очень редко под "клифтами" оказывались остатки истлевшей рубахи. Наши первые воспитанники, прибывшие к нам в хороших костюмах, недолго выделялись из общей массы: колка дров, работа на кухне, в прачечной делали свое, хотя и педагогическое, но для одежды разрушительное дело. К марту все наши колонисты были так одеты, что им мог бы позавидовать любой артист, исполняющий роль мельника в "Русалке". На ногах у очень немногих колонистов были ботинки, большинство же обвертывало ноги портянками и завязывало веревками. Но и с этим последним видом обуви у нас были постоянные кризисы. Пища наша называлась конд±ром. Кажется, конд±р - одно из национальных русских блюд, и поэтому я от дальнейших объяснений воздерживаюсь. Другая пища бывала случайна, В то время существовало множество всяких норм питания: были нормы обыкновенные, нормы повышенные, нормы для слабых и для сильных, нормы дефективные, санаторные, больничные. При помощи очень напряженной дипломатии нам иногда удавалось убедить, упросить, обмануть, подкупить своим жалким видом, запугать бунтом колонистов, - и нас переводили, к примеру, на санаторную норму. В норме было молоко, пропасть жиров и белый хлеб. Этого, разумеется, мы не получали, но некоторые элементы кондера и ржаной хлеб начинали привозить в большем размере. Через месяц - другой нас постигало дипломатическое поражение, и мы вновь опускались до положения обыкновенных смертных и вновь начинали осторожную и кривую линию тайной и явной дипломатии. Иногда нам удавалось производить такой сильный нажим, что мы начинали получать даже мясо, копчености и конфеты, но тем печальнее становилось наше житье, когда обнаруживалось, что никакого права на эту роскошь дефективные морально не имеют, а имеют только дефективные интеллектуально. Иногда нам удавалось совершать вылазки из сферы узкой педагогики в некоторые соседние сферы, например, в губпродком или в опродкомарм. Первой запасной, или в отдел снабжения какого-нибудь подходящего ведомства. В наробразе категорически запрещали подобную партизанщину, и вылазки нужно было делать втайне. Для вылазки необходимо было вооружиться бумажкой, в которой стояло только одно простое и выразительное предложение: "Колония малолетних преступников просит отпустить для питания воспитанников сто пудов муки". В самой колонии мы никогда не употребляли таких слов, как "преступник", и наша колония никогда так не называлась. В то время нас называли морально дефективными. Но для посторонних миров последнее название мало подходило, ибо от него слишком несло запахом воспитательного ведомства. С своей бумажкой я помещался где-нибудь в коридоре соответствующего ведомства, у дверей кабинета. В двери эти входило множество людей. Иногда в кабинет набивалось столько народу, что туда уже мог заходить всякий желающий. Через головы посетителей нужно было пробиться к начальству и молча просунуть под его руку нашу бумажку. Начальство в продовольственных ведомствах очень слабо разбиралось в классификационных хитростях педагогики, и ему не всегда приходило в голову, что "малолетние преступники" имеют отношение к просвещению. Эмоциональная же окраска самого выражения "малолетние преступники" была довольно внушительна. Поэтому очень редко начальство взирало на нас строго и говорило: - Так вы чего сюда пришли? Обращайтесь в свой наробраз. Чаще бывало так, - начальство задумывалось и произносило: - Кто вас снабжает? Тюремное ведомство? - Нет, видите ли, тюремное ведомство нас не снабжает, потому что это же дети... - А кто же вас снабжает? - До сих пор, видите ли, не выяснено... - Как это - "не выяснено"?.. Странно! Начальство что-то записывало в блокнот и предлагало прийти через неделю. - В таком случае дайте пока хоть двадцать пудов. - Двадцать я не дам, получите пока пять пудов, а я потом выясню. Пяти пудов было мало, да и завязавшийся разговор не соответствовал нашим предначертаниям, в которых никаких выяснений, само собой, не ожидалось. Единственно приемлемым для колонии имени М. Горького был такой оборот дела, когда начальство ни о чем не расспрашивало, а молча брало нашу бумажку и чертило в углу: "Выдать". В этом случае я сломя голову летел в колонию: - Калина Иванович!.. ордер!.. сто пудов! Скорее ищи дядьков и вези, а то разберутся там... Калина Иванович радостно склонялся над бумажкой: - Сто пудов? Скажи ж ты!.. А откедова ж такое? - Разве не видишь? Губпродком губюротдела... - Кто их разберет!.. Та нам все равно: хоть черт, хоть бис, а бы яйца нис, хе-хе-хе!.. Первичная потребность у человека - пища. Поэтому положение с одеждой нас не так удручало, как положение с пищей. Наши воспитанники всегда были голодны, и это значительно усложняло задачу их морального перевоспитания. Только некоторую, небольшую часть своего аппетита колонистам удавалось удовлетворять при помощи частных способов. Одним из основных видов частной пищевой промышленности была рыбная ловля. Зимой это было очень трудно. Самым легким способом было опустошение ятерей (сеть, имеющая форму четырехгранной пирамиды), которые на недалекой речке и на нашем озере устанавливались местными хуторянами. Чувство самосохранения и присущая человеку экономическая сообразительность удерживали наших ребят от похищения самих ятерей, но нашелся среди наших колонистов один, который нарушил это золотое правило. Это был Таранец. Ему было шестнадцать лет, он был из старой воровской семьи, был строен, ряб, весел, остроумен, прекрасный организатор и предприимчивый человек. Но он не умел уважать коллективные интересы. Он украл на реке несколько ятерей и притащил их в колонию. Вслед за ним пришли и хозяева ятерей, и дело окончилось большим скандалом. Хуторяне после этого стали сторожить ятеря, и нашим охотникам очень редко удавалось что-нибудь поймать. Но через некоторое время у Таранца и у некоторых других колонистов появились собственные ятеря, которые им были подарены "одним знакомым в городе". При помощи этих собственных ятерей рыбная ловля стала быстро развиваться. Рыба потреблялась сначала небольшим кругом лиц, но к концу зимы Таранец неосмотрительно решил вовлечь в этот круг и меня. Он принес в мою комнату тарелку жареной рыбы. - Это вам рыба. - Вижу, только я не возьму. - Почему? - Потому что неправильно. Рыбу нужно давать всем колонистам. - С какой стати? - покраснел Таранец от обиды. - С какой стати? Я достал ятеря, я ловлю, мокну на речке, а давать всем? - Ну и забирай свою рыбу: я ничего не доставал и не мок. - Так это мы вам в подарок... - Нет, я не согласен, мне все это не нравится. И неправильно. - В чем же тут неправильность? - А в том: ятерей ведь ты не купил. Ятеря подарены? - Подарены. - Кому? Тебе? Или всей колонии? - Почему - "всей колонии"? Мне... - А я так думаю, что и мне и всем. А сковородки чьи? Твои? Общие. А масло подсолнечное вы выпрашиваете у кухарки, - чье масло? Общее. А дрова, а печь, а ведра? Ну, что ты скажешь? А я вот отберу у тебя ятеря, и кончено будет дело. А самое главное - не по-товарищески. Мало ли что - твои ятеря! А ты для товарищей сделай. Ловить же все могут. - Ну, хорошо, - сказал Таранец, - хай будет так. А рыбу вы все-таки возьмите. Рыбу я взял. С тех пор рыбная ловля сделалась нарядной работой по очереди, и продукция сдавалась на кухню. Вторым способом частного добывания пищи были поездки на базар в город. Каждый день Калина Иванович запрягал Малыша - киргиза - и отправлялся за продуктами или в поход по учреждениям. За ним увязывались два-три колониста, у которых к тому времени начинала ощущаться нужда в городе: в больницу, на допрос в комиссию, помочь Калине Ивановичу, подержать Малыша. Все эти счастливцы обыкновенно возвращались из города сытыми и товарищам привозили кое-что. Не было случая, чтобы кто-нибудь на базаре "засыпался". Результаты этих походов имели легальный вид: "тетка дала", "встретился с знакомым". Я старался не оскорблять колониста грязным подозрением и всегда верил этим объяснениям. Да и к чему могло бы привести мое недоверие? Голодные, грязные колонисты, рыскающие в поисках пищи, представлялись мне неблагодарными объектами для проповеди какой бы то ни было морали по таким пустяковым поводам, как кража на базаре бублика или пары подметок. В нашей умопомрачительной бедности была и одна хорошая сторона, которой потом у нас уже никогда не было. Одинаково были голодны и бедны и мы, воспитатели. Жалованья тогда мы почти не получали, довольствовались тем же конд±ром и ходили в такой же приблизительно рвани. У меня в течение всей зимы не было подметок на сапогах, и кусок портянки всегда вылезал наружу. Только Екатерина Григорьевна щеголяла вычищенными, аккуратными, прилаженными платьями. 4. ОПЕРАЦИИ ВНУТРЕННЕГО ХАРАКТЕРА В феврале у меня из ящика пропала целая пачка денег - приблизительно мое шестимесячное жалованье. В моей комнате в то время помещались и канцелярия, и учительская, и бухгалтерия, и касса, ибо я соединял в своем лице все должности. Пачка новеньких кредиток исчезла из запертого ящика без всяких следов взлома. Вечером я рассказал об этом ребятам и просил возвратить деньги. Доказать воровство я не мог, и меня свободно можно было обвинить в растрате. Ребята хмуро выслушали и разошлись. После собрания, когда я проходил в свой флигель, на темном дворе ко мне подошли двое: Таранец и Гуд. Гуд - маленький, юркий юноша. - Мы знаем, кто взял деньги, - прошептал Таранец, - только сказать при всех нельзя, мы не знаем, где спрятаны. А если объявим, он подорвет11 и деньги унесет. - Кто взял? - Да тут один... Гуд смотрел на Таранца исподлобья, видимо, не вполне одобряя его политику. Он пробурчал: - Бубну ему нужно выбить... Чего мы здесь разговариваем? - А кто выбьет? - обернулся к нему Таранец. - Ты выбьешь? Он тебя так возьмет в работу... - Вы мне скажите, кто взял деньги. Я с ним поговорю, - предложил я. - Нет, так нельзя. Таранец настаивал на конспирации. Я пожал плечами: - Ну как хотите. Ушел спать. Утром в конюшне Гуд нашел деньги. Их кто-то бросил в узкое окно конюшни, и они разлетелись по всему помещению. Гуд, дрожащий от радости, прибежал ко мне, и в обеих руках у него были скомканные в беспорядке кредитки. Гуд от радости танцевал по колонии, ребята все просияли и прибегали в мою комнату посмотреть на меня. Один Таранец ходил, важно задравши голову. Я не стал расспрашивать ни его, ни Гуда об их действиях после нашего разговора. Через два дня кто-то сбил замки в погребе и утащил несколько фунтов сала - все наше жировое богатство. Утащил и замок. Еще через день вырвали окно в кладовой, - пропали конфеты, заготовленные к празднику Февральской революции, и несколько банок колесной мази, которой мы дорожили, как валютой. Калина Иванович даже похудел за эти дни; он устремлял побледневшее лицо к каждому колонисту, дымил ему в глаза махоркой и уговаривал: - Вы ж только посудите! Все ж для вас, сукины сыны, у себя ж крадете, паразиты! Таранец знал больше всех, но держался уклончиво, в его расчеты почему-то не входило раскрывать это дело. Колонисты высказывались очень обильно, но у них преобладал исключительно спортивный интерес. Никак они не хотели настроиться на тот лад, что обокрадены именно они. В спальне я гневно кричал: - Вы кто такие? Вы люди или... - Мы урки12, - послышалось с какой-то дальней "дачки". - Уркаганы! - Врете! Какие вы уркаганы! Вы самые настоящие сявки13, у себя крадете. Вот теперь сидите без сала, ну и черт с вами! На праздниках - без конфет. Больше нам никто не даст. Пропадайте так! - Так что же мы можем сделать, Антон Семенович? Мы не знаем, кто взял. И вы не знаете, и мы не знаем. Я, впрочем, с самого начала понимал, что мои разговоры лишние. Крал кто-то из старших, которых все боялись. На другой день я с двумя ребятами поехал хлопотать о новом пайке сала. Мы ездили несколько дней, но сало выездили. Дали нам и порцию конфет, хотя и ругали долго, что не сумели сохранить. По вечерам мы подробно рассказывали о своих похождениях. Наконец сало привезли в колонию и водворили в погребе. В первую же ночь оно было украдено. Я даже обрадовался этому обстоятельству. Ожидал, что вот теперь заговорит коллективный, общий интерес и заставит всех с большим воодушевлением заняться вопросом о воровстве. Действительно, все ребята опечалились, но воодушевления никакого не было, а когда прошло первое впечатление, всех вновь обуял спортивный интерес: кто это так ловко орудует? Еще через несколько дней из конюшни пропал хомут, и нам нельзя было даже выехать в город. Пришлось ходить по хутору, просить на первое время. Кражи происходили уже ежедневно. Утром обнаруживалось, что в том или ином месте чего-то не хватает: топора, пилы, посуды, простыни, чересседельника, вожжей, продуктов. Я пробовал не спать ночью и ходил по двору с револьвером, но больше двух-трех ночей, конечно, не мог выдержать. Просил подежурить одну ночь Осипова, но он так перепугался, что я больше об этом с ним не говорил. Из ребят я подозревал многих, в том числе и Гуда и Таранца. Никаких доказательств у меня все же не было, и свои подозрения я принужден был держать в секрете. Задоров раскатисто смеялся и шутил: - А вы думали как, Антон Семенович, трудовая колония, трудись и трудись - и никакого удовольствия? Подождите, еще не то будет! А что вы сделаете тому, кого поймаете? - Посажу в тюрьму. - Ну, это еще ничего. Я думал, бить будете. Как-то ночью он вышел во двор одетый. - Похожу с вами. - Смотри, как бы воры на тебя не взъелись. - Нет, они же знают, что вы сегодня сторожите, все равно сегодня не пойдут красть. Так что же тут такого? - А ведь признайся, Задоров, что ты их боишься? - Кого? Воров? Конечно, боюсь. Так не в том дело, что боюсь, а ведь согласитесь, Антон Семенович, как-то не годится выдавать. - Так ведь вас же обкрадывают. - Ну, чего ж там меня? Ничего тут моего нет. - Да ведь вы здесь живете. - Какая там жизнь, Антон Семенович! Разве это жизнь? Ничего у вас не выйдет с этой колонией. Напрасно бьетесь. Вот увидите, раскрадут все и разбегутся. Вы лучше наймите двух хороших сторожей и дайте им винтовки. - Нет, сторожей не найму и винтовок не дам. - А почему? - поразился Задоров. - Сторожам нужно платить, мы и так бедны, а самое главное, вы должны быть хозяевами. Мысль о том, что нужно нанять сторожей, высказывалась многими колонистами. В спальне об этом происходила целая дискуссия. Антон Братченко, лучший представитель второй партии колонистов, доказывал: - Когда сторож стоит, никто красть и не пойдет. А если и пойдет, можно ему в это самое место заряд соли всыпать. Как походит посоленный с месяц, больше не полезет. Ему возражал Костя Ветковский, красивый мальчик, специальностью которого "на воле" было производить обыски по подложным ордерам. Во время этих обысков он исполнял второстепенные роли, главные принадлежали взрослым. Сам Костя - это было установлено в его деле - никогда ничего не крал и увлекался исключительно эстетической стороной операций. Он всегда с презрением относился к ворам. Я давно отметил сложную и тонкую натуру этого мальчика. Меня больше всего поражало то, что он легко уживался с самыми дикими парнями и был общепризнанным авторитетом в вопросах политических. Костя доказывал: - Антон Семенович прав. Нельзя сторожей" Сейчас мы еще не понимаем, а скоро поймем все, что в колонии красть нельзя. Да и сейчас уже многие понимают. Вот мы скоро сами начнем сторожить. Правда, Бурун? - неожиданно обратился он к Буруну. - А что ж, сторожить, так сторожить, - сказал Бурун. В феврале наша экономка прекратила свое служение колонии, я добился ее перевода в какую-то больницу. В один из воскресных дней к ее крыльцу подали Малыша, и все ее приятели и участники философских чаев деятельно начали укладывать многочисленные мешочки и саквояжики на сани. Добрая старушка, мирно покачиваясь на вершине своего богатства, со скоростью все тех же двух километров в час выехала навстречу новой жизни. Малыш возвратился поздно, но возвратилась с ними старушка и с рыданиями и криками ввалилась в мою комнату, она была начисто ограблена. Приятели ее и помощники не все сундучки, саквояжики и мешочки сносили на сани, а сносили и в другие места, - грабеж был наглый. Я немедленно разбудил Калину Ивановича, Задорова и Таранца, и мы произвели генеральный обыск во всей колонии. Награблено было так много, что всего не успели как следует спрятать. В кустах, на чердаках сараев, под крыльцом, просто под кроватями и за шкафами найдены были все сокровища экономки. Старушка и в самом деле была богата: мы нашли около дюжины новых скатертей, много простынь и полотенец, серебряные ложки, какие-то вазочки, браслет, серьги и еще много всякой мелочи. Старушка плакала в моей комнате, а комната постепенно наполнялась арестованными - ее бывшими приятелями и сочувствующими. Ребята сначала запирались, но я на них прикрикнул, и горизонты прояснились Приятели старушки оказались не главными грабителями. Они ограничились кое-какими сувенирами вроде чайной салфетки или сахарницы. Выяснилось, что главным деятелем во всем этом происшествии был Бурун. Открытие это поразило многих и прежде всего меня. Бурун с самого первого дня казался солиднее всех, он был всегда серьезен, сдержанно-приветлив и лучше всех, с активнейшим напряжением и интересом учился в школе. Меня ошеломили размах и солидность его действий, он запрятал целые тюки старушечьего добра. Не было сомнений, что все прежние кражи в колонии - дело его рук. Наконец-то дорвался до настоящего зла! Я привел Буруна на суд народный, первый суд в истории нашей колонии. В спальне, на кроватях и на схолах, расположились оборванные черные судьи. Пятилинейная лампочка освещала взволнованные лица колонистов и бледное лицо Буруна, тяжеловесного, неповоротливого, с толстой шеей, похожего на Мак-Кинлея, президента Соединенных Штатов Америки. В негодующих и сильных тонах я описал ребятам преступление, ограбить старуху, у которой только и счастья, что в этих несчастных тряпках, ограбить, несмотря на то, что никто в колонии так любовно не относился к ребятам, как она, ограбить в то время, когда она просила помощи, - это значит действительно ничего человеческого в себе не иметь, это значит быть даже не гадом, а гадиком. Человек должен уважать себя, должен быть сильным и гордым, а не отнимать у слабых старушек их последнюю тряпку. Либо моя речь произвела сильное впечатление, либо и без того у колонистов накипело, но на Буруна обрушились дружно и страстно. Маленький вихрастый Братченко протянул обе руки к Буруну: - А что? А что ты скажешь? Тебя нужно посадить за решетку, в допр посадить! Мы через тебя голодали, ты и деньги взял у Антона Семеновича. Бурун вдруг запротестовал: - Деньги у Антона Семеновича? А ну, докажи! - И докажу. - Докажи! - А что, не взял? Не ты? - А что, я? - Конечно, ты. - Я взял деньги у Антона Семеновича! А кто это докажет? Раздался сзади голос Таранца: - Я докажу. Бурун опешил. Повернулся в сторону Таранца, что-то хотел сказать, потом махнул рукой. - Ну, что же, пускай и я. Так я же отдал? Ребята на это ответили неожиданным смехом. Им понравился этот увлекательный разговор. Таранец глядел героем. Он вышел вперед. - Только выгонять его не надо. Мало чего с кем не бывало. Набить морду хорошенько - это, действительно, следует. Все примолкли. Бурун медленно повел взглядом по рябому лицу Таранца. - Далеко тебе до моей морды. Чего ты стараешься? Все равно завколом не будешь. Антон набьет морду, если нужно, а тебе какое дело? Ветковский сорвался с места: - Как - "какое дело"? Хлопцы, наше это дело или не наше? - Наше! - закричали хлопцы. - Мы тебе сами морду набьем получше Антона! Кто-то уже бросился к Буруну. Братченко размахивал руками у самой физиономии Буруна и вопил: - Пороть тебя нужно, пороть! Задоров шепнул мне на ухо: - Возьмите его куда-нибудь, а то бить будут. Я оттащил Братченко от Буруна. Задоров отшвырнул двух-трех. Насилу прекратили шум. - Пусть говорит Бурун! Пускай скажет! - крикнул Братченко. Бурун опустил голову. - Нечего говорить. Вы все правы. Отпустите меня с Антоном Семеновичем, пусть накажет, как знает. Тишина. Я двинулся к дверям, боясь расплескать море зверского гнева, наполнявшее меня до краев. Колонисты шарахнулись в обе стороны, давая дорогу мне и Буруну. Через темный двор в снежных окопах мы прошли молча: я - впереди, он - за мной. У меня на душе было отвратительно. Бурун казался последним из отбросов, который может дать человеческая свалка. Я не знал, что с ним делать. В колонию он попал за участие в воровской шайке, значительная часть членов которой - совершеннолетние - была расстреляна. Ему было семнадцать лет. Бурун молча стоял у дверей. Я сидел за столом и еле сдерживался, чтобы не пустить в Буруна чем-нибудь тяжелым и на этом покончить беседу. Наконец, Бурун поднял голову, пристально глянул в мои глаза и сказал медленно, подчеркивая каждое слово, еле-еле сдерживая рыдания: - Я... больше... никогда... красть не буду. - Врешь! Ты это уже обещал комиссии. - То комиссии, а то - вам! Накажите, как хотите, только не выгоняйте из колонии. - А что для тебя в колонии интересно? - Мне здесь нравится. Здесь занимаются. Я хочу учиться. А крал потому, что всегда жрать хочется. - Ну, хорошо, Отсидишь три дня под замком, на хлебе и воде. Таранца не трогать! - Хорошо. Трое суток отсидел Бурун в маленькой комнатке возле спальни, в той самой, в которой в старой колонии жили дядьки. Запирать его я не стал, дал он честное слово, что без моего разрешения выходить не будет. В первый день я ему действительно послал хлеб и воду, на в второй день стало жалко, принесли ему обед. Бурун попробовал гордо отказаться, но я заорал на него: - Какого черта, ломаться еще будешь! Он улыбнулся, передернул плечами и взялся за ложку. Бурун сдержал слово: он никогда потом ничего не украл ни в колонии, ни в другом месте. 5. ДЕЛА ГОСУДАРСТВЕННОГО ЗНАЧЕНИЯ В то время когда наши колонисты почти безразлично относились к имуществу колонии, нашлись посторонние силы, которые относились к нему сугубо внимательно. Главные из этих сил располагались на большой дороге на Харьков. Почти не было ночи, когда бы на этой дороге кто-нибудь не был ограблен. Целые обозы селян останавливались выстрелом из обреза, грабители без лишних разговоров запускали свободные от обрезов руки за пазухи жен, сидящих на возах, в то время как мужья в полной растерянности хлопали кнутовищами по холявам и удивлялись: - Кто ж его знал? Прятали гроши в самое верное место, жинкам за пазуху, а они - смотри! - за пазуху и полезли. Такое, так сказать, коллективное ограбление почти никогда не бывало делом "мокрым". Дядьки, опомнившись и простоявши на месте назначенное грабителями время, приходили в колонию и выразительно описывали нам происшествие. Я собирал свою армию, вооружал ее дрекольем, сам брал револьвер, мы бегом устремлялись к дороге и долго рыскали по лесу. Но только один раз поиски наши увенчались успехом: в полуверсте от дороги мы наткнулись на группу людей, притаившихся в лесном сугробе. На крики хлопцев они ответили одним выстрелом и разбежались, но одного из них все-таки удалось схватить и привести в колонию. У него не нашлось ни обреза, ни награбленного, и он отрицал все на свете. Переданный нами в губрозыск, он оказался, однако, известным бандитом, и вслед за ним была арестована вся шайка. От имени губисполкома колонии имени Горького была выражена благодарность. Но и после этого грабежи на большой дороге не уменьшились. К концу зимы хлопцы стали находить уже следы "мокрых" ночных событий. Между соснами в снегу вдруг видим торчащую руку. Откапываем и находим женщину, убитую выстрелом в лицо. В другом месте, возле самой дороги, в кустах - мужчина в извозчичьем армяке с разбитым черепом. В одно прекрасное утро просыпаемся и видим: с опушки леса на нас смотрят двое повешенных. Пока прибыл следователь, они двое суток висели и глядели на колонистскую жизнь вытаращенными глазами. Колонисты ко всем этим явлениям относились без всякого страха и с искренним интересом. Весной, когда стаял снег, они разыскивали в лесу обглоданные лисицами черепа, надевали их на палки и приносили в колонию со специальной целью попугать Лидию Петровну. Воспитатели и без того жили в страхе и ночью дрожали, ожидая, что вот-вот в колонию ворвется грабительская шайка и начнется резня. Особенно перепуганы были Осиповы, у которых, по общему мнению, было что грабить. В конце февраля наша подвода, ползущая с обычной скоростью из города с кое-каким добром, была остановлена вечером возле самого поворота в колонию. На подводе были крупа и сахарный песок, - вещи, почему-то грабителей не соблазнившие. У Калины Ивановича, кроме трубки, не нашлось никаких ценностей. Это обстоятельство вызвало у грабителей справедливый гнев: они треснули Калину Ивановича по голове, он свалился в снег и пролежал в нем, пока грабители не скрылись. Гуд, все время состоявший у нас при Малыше, был простым свидетелем. Приехав в колонию, и Калина Иванович и Гуд разразились длинными рассказами. Калина Иванович описывал события в красках драматических. Гуд - в красках комических. Но постановление было вынесено единодушное: всегда высылать навстречу нашей подводе отряд колонистов. Мы так и делали в течение двух лет. Эти походы на дорогу назывались у нас по-военному: "Занять дорогу". Отправлялось человек десять. Иногда и я входил в состав отряда, так как у меня был наган. Я не мог его доверить всякому колонисту, а без револьвера наш отряд казался слабым. Тжлько Задоров получал от меня иногда револьвер и с гордостью нацеплял его поверх своих лохмотьев. Дежурство на большой дороге было очень интересным занятием. Мы располагались на протяжении полутора километров по всей дороге, начиная от моста через речку до самого поворота в колонию. Хлопцы мерзли и подпрыгивали на снегу, перекликались, чтобы не потерять связи друг с другом, и в наступивших сумерках пророчили верную смерть воображению запоздавшего путника. Возвращавшиеся из города селяне колотили лошадей и молча проскакивали мимо ритмически повторяющихся фигур самого уголовного вида. Управляющие совхозами и власти пролетали на громыхающих тачанках и демонстративно показывали колонистам двустволки и обрезы, пешеходы останавливались у самого моста и ожидали новых путников. При мне колонисты никогда не хулиганили и не пугали путешественников, но без меня допускали шалости, и Задоров скоро даже отказался от револьвера и потребовал, чтобы я бывал на дороге обязательно. Я стал выходить при каждой командировке отряда, но револьвер отдавал все же Задорову, чтобы не лишить его заслуженного наслаждения. Когда показывался наш Малыш, мы его встречали криком: - Стой! Руки вверх! Но Калина Иванович только улыбался и с особенной энергией начинал раскуривать свою трубку. Раскуривания трубки хватало ему до самой колонии, потому что в этом случае применялась известная формула: - Сим вэрст крэсав, не вчувсь, як и выкрэсав. Наш отряд постепенно сворачивался за Малышом и веселой толпой вступал в колонию, расспрашивая Калину Ивановича о разных продовольственных новостях. Этою же зимою мы приступили и к другим операциям, уже не колонистского, а общегосударственного значения. R колонию приехал лесничий и просил наблюдать за лесом: порубщиков много, он со своим штатом не управляется. Охрана государственного леса очень подняла нас в собственных глазах, доставила нам чрезвычайно занятную работу и, наконец, приносила значительные выгоды. Ночь. Скоро утро, но еще совершенно темно. Я просыпаюсь от стука в окно. Смотрю: на оконном стекле туманятся сквозь ледяные узоры приплюснутый нос и взлохмаченная голова. - В чем дело? - Антон Семенович, в лесу рубят! Зажигаю ночник, быстро одеваюсь, беру револьвер и двустволку и выхожу. Меня ожидают у крыльца особенные любители ночных похождений - Бурун и Шелапутин, совсем маленький ясный пацан, существо безгрешное. Бурун забирает у меня из рук двустволку, и мы входим в лес. - Где? - А вот послушайте... Останавливаемся. Сначала я ничего не слышу, потом начинаю различать еле заметное среди неуловимых ночных звуков и звуков нашего дыхания - глухое биение рубки. Двигаемся вперед, наклоняемся, ветки молодых сосен царапают наши лица, сдергивают с моего носа очки и обсыпают нас снегом. Иногда стуки топора вдруг прерываются, мы теряем направление и терпеливо ждем. Вот они опять ожили, уже громче и ближе. Нужно подойти совершенно незаметно, чтобы не спугнуть вора. Бурун по-медвежьи ловко переваливается, за ним семенит крошечный Шелапутин, кутаясь в свой клифт. Заключаю шествие я. Наконец мы у цели. Притаились за сосновым стволом. Высокое стройное дерево вздрагивает, у его основания - подпоясанная фигура. Ударит несмело и неспоро несколько раз, выпрямится, оглянется и снова рубит. Мы от нее шагах в пяти. Бурун наготове держит двустволку дулом вверх, смотрит на меня и не дышит. Шелапутин притаился со мной и шепчет, повисая на моем плече: - Можно? Уже можно? Я киваю головой. Шелапутин дергает Буруна за рукав. Выстрел гремит, как страшный взрыв, и далеко раскатывается по лесу. Человек с топором рефлективно присел. Молчание. Мы подходим к нему. Шелапутин знает свои обязанности, топор уже в его руках. Бурун весело приветствует: - А-а, Мусий Карпович, доброго ранку! Он треплет Мусия Карповича по плечу, но Мусий Карпович не в состоянии выговорить ответное приветствие. Он дрожит мелкой дрожью и для чего-то стряхивает снег с левого рукава. Я спрашиваю: - Конь далеко? Мусий Карпович по-прежнему молчит, отвечает за него Бурун: - Да вон же и конь!.. Эй, кто там? Заворачивай! Только теперь я различаю в сосновом переплете лошадиную морду и дугу. Бурун берет Мусия Карповича под руку: - Пожалуйте, Мусий Карпович, в карету скорой помощи. Мусий Карпович, наконец, начинает подавать признаки жизни. Он снимает шапку, проводит рукой по волосам и шепчет, ни на кого не глядя: - Ох, ты ж, боже мой!.. Мы направляемся к саням. Так называемые "рижнати" - сани медленно разворачиваются, и мы двигаемся по еле заметному глубокому и рыхлому следу. На коняку чмокает и печально шевелит вожжами хлопец лет четырнадцати в огромной шапке и сапогах. Он все время сморгает носом и вообще расстроен. Молчим. При выезде на опушку леса Бурун берет вожжи из рук хлопца. - Э, цэ вы не туды поихалы. Цэ, як бы с грузом, так туды, а коли з батьком, так ось куды... - На колонию? - спрашивает хлопец, но Бурун уже не отдает ему вожжей, а сам поворачивает коня на нашу дорогу. Начинает светать. Мусий Карпович вдруг через руку Буруна останавливает лошадь и снимает другой рукой шапку. - Антон Семенович, отпустите! Первый раз... Дров нэма... Отпустите! Бурун недовольно стряхивает его руку с вожжей, но коня не погоняет, ждет, что я скажу. - Э, нет, Мусий Карпович, - говорю я, - так не годится. Протокол нужно составить: дело, сами знаете, государственное. - И не первый раз вовсе, - серебряным альтом встречает рассвет Шелапутин. - Не первый раз, а третий: один раз ваш Василь поймался, а другой... Бурун перебивает музыку серебряного альта хриплым баритоном: - Чего тут будем стоять? А ты, Андрию, лети домой, твое дело маленькое. Скажешь матери, что батько засыпался. Пускай передачу готовит. Андрей в испуге сваливается с саней и летит к хутору. Мы трогаем дальше. При въезде в колонию нас встречает группа хлопцев. - О! А мы думали, что вас там поубивали, хотели на выручку. Бурун смеется: - Операция прошла с головокружительным успехом. В моей комнате собирается толпа. Мусий Карпович, подавленный, сидит на стуле против меня, Бурун - на окне, с ружьем, Шелапутин шепотом рассказывает товарищам жуткую историю ночной тревоги. Двое ребят сидят на моей постели, остальные - на скамьях, внимательно наблюдают процедуру составления акта. Акт пишется с душераздирающими подробностями. - Земли у вас двенадцать десятин? Коней трое? - Та яки там кони? - стонет Мусий Карпович. - Там же лошичка... два роки тилько... - Трое, трое, - поддерживает Бурун и нежно треплет Мусия Карповича по плечу. Я пишу дальше: - "...в отрубе шесть вершков..." Мусий Карпович протягивает руки: - Ну что вы, бог с вами, Антон Семенович! Де ж там шесть? Там же и четырех нэма. Шелапутин вдруг отрывается от повествования шепотом, показывает руками нечто, равное полуметру, и нахально смеется в глаза Мусию Карповичу: - Вот такое? Вот такое? Правда? Мусий Карпович отмахивается от его улыбки и покорно следит за моей ручкой. Акт готов. Мусий Карпович обиженно подает мне руку на прощание и протягивает руку Буруну, как самому старшему. - Напрасно вы это, хлопцы, делаете: всем жить нужно. Бурун перед ним расшаркивается: - Нет, отчего же, всегда рады помочь... - Вдруг он вспоминает: - Да, Антон Семенович, а как же дерево? Мы задумываемся. Действительно, дерево почти срублено, завтра его все равно дорубят и украдут. Бурун не ожидает конца нашего раздумья и направляется к дверям. На ходу он бросает вконец расстроенному Мусию Карповичу: - Коня приведем, не беспокойтесь. Хлопцы, кто со мной? Ну вот, шести человек довольно. Веревка там есть, Мусий Карпович? - До рижна14 привязана. Все расходятся. Через час в колонию привозят длинную сосну. Это премия колонии. Кроме того, по старой традиции, в пользу колонии остается топор. Много воды утечет в нашей жизни, а во время взаимных хозяйственных расчетов долго еще будут говорить колонисты: - Было три топора. Я тебе давал три топора. Два есть, а третий где? - Какой "третий"? - Какой? А Мусия Карповича, что тогда отобрали. Не столько моральные убеждения и гнев, сколько вот эта интересная и настоящая деловая борьба дала первые ростки хорошего коллективного тона. По вечерам мы и спорили, и смеялись, и фантазировали на темы о наших похождениях, роднились в отдельных ухватистых случаях, сбивались в единое целое, чему имя - колония Горького. 6. ЗАВОЕВАНИЕ ЖЕЛЕЗНОГО БАКА Между тем наша колония понемногу начала развивать свою материальную историю. Бедность, доведенная до последних пределов, вши и отмороженные ноги не мешали нам мечтать о лучшем будущем. Хотя наш тридцатилетний Малыш и старая сеялка мало давали надежд на развитие сельского хозяйства, наши мечты получили именно сельскохозяйственное направление. Но это были только мечты. Малыш представлялся двигателем, настолько мало приспособленным для сельского хозяйства, что только в воображении можно было рисовать картину: Малыш за плугом. Кроме того, голодали в колонии не только колонисты, голодал и Малыш. С большим трудом мы доставали для него солому, иногда сено. Почти всю зиму мы не ездили, а мучились с ним, и у Калины Ивановича всегда болела правая рука от постоянных угрожающих верчений кнута, без которых Малыш просто останавливался. Наконец для сельского хозяйства не годилась самая почва нашей колонии. Это был песок, который при малейшем ветре перекатывался дюнами. И сейчас я не вполне понимаю, каким образом, при описанных условиях, мы проделали явную авантюру, которая тем не менее поставила нас на ноги. Началось с анекдота. Вдруг нам улыбнулось счастье: мы получили ордер на дубовые дрова. Их нужно было свезти прямо с рубки. Это было в пределах нашего сельсовета, но в той стороне нам до сего времени бывать ни разу не приходилось. Сговорившись с двумя нашими соседями-хуторянами, мы на их лошадях отправились в неведомую страну. Пока возчики бродили по рубке, взваливали на сани толстые дубовые колоды и спорили, "поплывэ чи не поплывэ" с саней такая колода в дороге, мы с Калиной Ивановичем обратили внимание на ряд тополей, поднимавшихся над камышами замерзшей речки. Перебравшись через лед и поднявшись по какой-то аллейке в горку, мы очутились в мертвом царстве. До десятка больших и маленьких домов, сараев и хат, служб и иных сооружений находились в развалинах. Все они были равны в своем разрушении: на местах печей лежали кучи кирпича и глины, запорошенные снегом; полы, двери, окна, лестницы исчезли. Многие переборки и потолки тоже были сломаны, во многих местах разбирались уже кирпичные стены и фундаменты. От огромной конюшни остались только две продольные кирпичные стены, и над ними печально и глупо торчал в небе прекрасный, как будто только что окрашенный железный бак. Он один во всем имении производил впечатление чего-то живого, все остальное казалось уже трупом. Но труп был богатый: в сторонке высился двухэтажный дом, новый, еще не облицованный, с претензией на стиль. В его комнатах, высоких и просторных, еще сохранились лепные потолки и мраморные подоконники. В другом конце двора - новенькая конюшня пустотелого бетона. Даже и разрушенные здания при ближайшем осмотре поражали основательностью постройки, крепки ли дубовыми срубами, мускулистой уверенностью связей, стройностью стропильных ног, тжчностью отвесных линий. Мощный хозяйственный организм не умер от дряхлости и болезней: он был насильственно прикончен в полном расцвете сил и здоровья. Калина Иванович только крякал, глядя на все это богатство: - Ты ж глянь, что тут делается: тут тебе и речка, тут тебе и сад, и луга вон какие!.. Речка окружала имение с трех сторон, обходя случайную на нашей равнине довольно высокую горку. Сад спускался к реке тремя террасами: на верхней - вишни, на второй - яблони и груши, на нижней - целые плантации черной смородины. На втором дворе работала большая пятиэтажная мельница. От рабочих мельницы мы узнали, что имение принадлежало братьям Трепке. Трепке ушли с деникинской армией, оставив свои дома наполненными добром. Добро это давно ушло в соседнюю Гончаровку и по хуторам, теперь туда же переходили и дома. Калина Иванович разразился целой речью: - Дикари, ты понимаешь, мерзавцы, адиоты! Тут вам такое добро - палаты, конюшни! Живи ж, сукин сын, сиди, хозяйствуй, кофий пей, а ты, мерзавец, такую вот раму сокарою бьешь. А почему? Потому что тебе нужно галурки сварить, так нет того - нарубить дров... Чтоб ты подавился тжю галушкою, дурак, адиот! И сдохнет таким, понимаешь, никакая революция ему не поможет... Ах, сволочи, ах, подлецы, остолопы проклятые!.. Ну, что ты скажешь?.. А скажите, пожагуйста, товарищ, - обратился Калина Иванович к одному из мельничных, - а от кого это зависит, ежели б тот бачок получить? Вон тот, что над конюшней красуется. Все равно ж он тут пропадет без последствий. - Бачок тот? А черт его знает! Тут сельсовет распоряжается... - Ага! Ну, это хорошо, - сказал Калина Иванович, и мы отправились додой. На обратном пути, шагая по накатанной предвесенней дороге за санями наших соседей, Калина Иванович размечтался: как хорошо было бы этот самый бак получить, перевезти в колонию, поставить на чердак прачечной и таким образом превратить прачечную в баню. Утром, отправляясь снова на рубку, Калина Иванович взял меня за пуговицу: - Напиши, голубчик, бумажку этим самым сельсоветам. Им бак нужный, как собаке боковой карман, а у нас будет баня... Чтобы доставить удовольствие Калине Ивановичу, я бумажку написал. К вечеру Калина Иванович возвратился взбешенный: - Вот паразиты! Они смотрят только теорехтически, а не прахтически. Говорят, бак этот самый - чтоб им пусто было! - государственная собственность. Ты видав таких адиотов? Напиши, я поеду в волисполком. - Куда ты поедешь? Это же двадцать верст. На чем ты поедешь? - А тут один человечек собирается, так я с ним и прокачусь. Проект Калины Ивановича строить баню очень понравился всем колонистам, но в получение бака никто не верил. - Давайте как-нибудь без бака этого. Можно деревянный устроить. - Эх, ничего ты не понимаешь! Люди делали железные баки, значит, они понимали. А этот бак я у них, паразитов, с мясом вырву... - А на чем вы его довезете? На Малыше? - Довезем! Былж б корыто, а свиньи будут. Из волисполкома Калина Иванович возвратился еще злее и забыл все слова, кроме ругательных. Целую неделю он, под хохжт колонистов, ходил вокруг меня и клянчил: - Напиши бумажку в уисполком. - Отстань, Калина Иванович, есть другие дела, важнее твоего бака - Напиши, ну что тебе стоит? Чи тебе бумаги жалко, чи што? Напиши, - вот увидишь, привезу бак. И эту бумажку я написал Калине Ивановичу. Засовывая ее в карман. Калина Иванович наконец улыбнулся. - Не может того быть, чтобы такой дурацкий закон стоял: пропадает добро, а никто не думает. Это ж тебе не царское время. Из уисполкома Калина Иванович приехал поздно вечерод и даже не зашел ни ко мне, ни в спальню. Только наутро он пришел в мою комнату и был надменно-холоден, аристократически подобран и смотрел через окно в какую-то далекую даль. - Ничего не выйдет, - сказал он сухо, протягивая мне бумажку. Поперек нашего обстоятельного текста на ней было начертано красными чернилами коротко, решительно и до обидного безапелляционно: "Отказать". Калина Иванович страдал длительно и страстно. Недели на две исчезло куда-то его милое старческое оживление. В ближайший воскресный день, когда уже здорово издевался март над задержавшимся снегом, я пригласил некоторых ребят пойти погулять по окрестностям. Они раздобыли кое-какие теплые вещи, и мы отправились... в имение Трепке. - А не устроить ли нам здесь нашу колонию? - задумался я вслух. - Где "здесь"? - Да вот в этих домах. - Так как же? Тут же нельзя жить... - Отремонтируем. Задоров залился смехом и пошел штопором по двору. - У нас вон еще три дома не отремонтированы. Всю зиму не могли собраться. - Ну, хорошо, а если бы все-таки отремонтировать? - О, тут была б колония! Речка ж и сад, и мельница. Мы лазили среди развалин и мечтали: здесь спальни, здесь столовая, тут клуб шикарный, это классы. Возвратились домой уставшие и энергичные. В спальне шумно обсуждали подробности и детали будущей колонии. Перед тем как расходиться, Екатерина Григорьев? на сказала: - А знаете что, хлопцы, нехорошо это - заниматься такими несбыточными мечтами. Это не по-большевистски. В спальне неловко притихли. Я с остервенением глянул в лицо Екатерины Григорьевны, стукнул кулаком по столу и сказал: - А я вам говорю: через месяц это имение будет наше! По-большевистски это будет? Хлопцы взорвались хохотом и закричали "ура". Смеялся и я, смеялась и Екатерина Григорьевна. Целую ночь я просидел над докладом в губисполком. Через неделю меня вызвал завгубнаробразом. - Хорошо придумали, - поедем, посмотрим. Еще через неделю наш проект рассматривался в губисполкоме. Оказалось, что судьба имения давно беспокоила власть. А я имел случай рассказать о бедности, бесперспективности, заброшенности колонии, в которой уже родился живой коллектив. Предгубисполкома сказал: - Там нужен хозяин, а здесь хозяева ходят без дела. Пускай берут. И вот я держу в руках ордер на имение, бывшее Трепке, а к нему шестьдесят десятин пахотной земли и утвержденная смета на восстановление. Я стою среди спальни, я еще с трудом верю, что это не сон, а вокруг меня взволнованная толпа колонистов, вихрь восторгов и протянутых рук. - Дайте ж и нам посмотреть! Входит Екатерина Григорьевна. К ней бросаются с пенящимся задором, и Шелапутин пронзительно звенит: - Это по-большевицкому или по какому? Вот теперь скажите. - Что такое, что случилось? - Это по-большевицкому? Смотрите, смотрите!.. Больше всех радовался Калина Иванович: - Ты молодец, ибо, як там сказано у попов: просите - и обрящете, толцыте - и отверзется, и дастся вам... - По шее, - сказал Задоров. - Как же так "по шее"? - обернулся к нему Калина Иванович. - Вот же ордер. - Это вы "толцыте" за баком, и вам дали по шее. А здесь дело, нужное для государства, а не то что мы выпросили... - Ты еще молод разбираться в писании, - пошутил Калина Иванович, так как сердиться в эту минуту он не мог. В первый же воскресный день он со мной и толпой колонистов отправился для осмотра нового нашего владения. Трубка его победоносно дымила в физиономию каждого кирпича трепкинских остатков. Он важно прошелся мимо бака. - Когда же бак перевозить, Калина Иванович? - серьезно спросил Бурун. - А на что его, паразита, перевозить? Он и здесь пригодится. Ты ж понимаешь: конюшня по последнему слову заграничной техники. 7. "НИ, ОДНА БЛОХА НЕ ПЛОХА" Наше торжество по поводу завоевания наследства братьев Трепке не так скоро мы могли перевести на язык фактов. Отпуск денег и материалов по разным причинам задерживался. Самое же главное препятствие было в маленькой, но вредной речушке Коломак. Коломак, отделявший нашу колонию от имения Трепке, в апреле проявил себя как очень солидный представитель стихии. Сначала он медленно и упорно разливался, а потом еще медленнее уходил в свои скромные берега и оставлял за собою новое стихийное бедствие: непролазную, непроезжую грязь. Поэтому "Трепке", как у нас тогда называли новое приобретение, продолжало еще долго оставаться в развалинах. Колонисты в это время предавались весенним переживаниям. По утрам, после завтрака, ожидая звонка на работу, они рядком усаживались возле амбара и грелись на солнышке, подставляя его лучам свои животы и пренебрежительно разбрасывая клифты по всему двору. Они могли часами молча сидеть на солнце, наверстывая зимние месяцы, когда у нас трудно было нагреться и в спальнях. Звонок на работу заставлял их подниматься и нехотя брести к своим рабочим точкам, но и во время работы они находили предлоги и технические возможности раз-другой повернуться каким-нибудь боком к солнцу. В начале апреля убежал Васька Полещук. Он не был завидным колонистом. В декабре я наткнулся в наробразе на такую картину: толпа народу у одного из столиков окружила грязного и оборванного мальчика. Секция дефективных признала его душевнобольным и отправляла в какой-то специальный дом. Оборванец протестовал, плакал и кричал, что он вовсе не сумасшедший, что его обманом привезли в город, а на самом деле везли в Краснодар, где обещали поместить в школу. - Чего ты кричишь? - спросил я его. - Да, вот видишь, признали меня сумасшедшим... - Слышал. Довольно кричать, едем со мной. - На чем едем? - На своих двоих. Запрягай! - Ги-ги-ги!.. Физиономия у оборванца была действительно не из интеллигентных. Но от него веяло большой энергией, и я подумал: "Да все равно! ни одна блоха не плоха..." Дефективная секция с радостью освободилась от своего клиента, и мы с ним бодро зашагали в колонию. Дорогою он рассказал обычную историю, начинающуюся со смерти родителей и нищенства. Звали его Васька Полещук. По его словам, он был человек "ранетый" - участвовал во взятии Перекопа. В колонии на другой же день он замолчал, и никому - ни воспитателям, ни хлопцам не удавалось его разговорить. Вероятно, подобные явления и побудили ученых признать Полещука сумасшедшим. Хлопцы заинтересовались его молчанием и просили у меня разрешения применить к нему какие-то особые методы: нужно обязательно перепугать, тогда он сразу заговорит. Я категорически запретил это. Вообще я жалел, что взял этого молчальника в колонию. Вдруг Полещук заговорил, заговорил без всякого повода. Просто был прекрасный теплый весенний день, наполненный запахами подсыхающей земли и солнца. Полещук заговорил энергично, крикливо, сопровождая слова смехом и прыжками. Он по целым дням не отходил от меня, рассказывая о прелестях жизни в Красной Армии и о командире Зубате. - Вот был человек! Глаза такие, аж синие, такие черные, как глянет, так аж в животе холодно. Он как в Перекопе был, так аж нашим было страшно. - Что ты все о Зубате рассказываешь? - спрашивают ребята. - Ты его адрес знаешь? - Какой адрес? - Адрес, куда ему писать, ты знаешь? - Нет, не знаю. А зачем ему писать? Я поеду в город Николаев, там найду... - Да ведь он тебя прогонит... - Он меня не прогонит. Это другой меня прогнал. Говорит: нечего с дурачком возиться. А я разве дурачок? Целыми днями Полещук рассказывал всем о Зубате, о его красоте, неустрашимости и что он никогда не ругался матерной бранью. Ребята прямо спрашивали: - Подрывать собираешься? Полещук поглядывал на меня и задумывался. Думал долго, и когда о нем уже забывали и ребята увлекались другой темой, он вдруг тормошил задавшего вопрос: - Антон будет сердиться? - За что? - А вот если я подорву? - А ты ж думаешь, не будет? Стоило с тобой возиться!.. Васька опять задумывался. И однажды после завтрака прибежал ко мне Шелапутин. - Васьки в колонии нету... И не завтракал - подорвал. Поехал к Зубате. На дворе меня окружили хлопцы. Им было интересно знать, какое впечатление произвело на меня исчезновение Васьки. - Полещук - таки дернул... - Весной запахло... - В Крым поехал... - Не в Крым, а в Николаев... - Если пойти на вокзал, можно поймать... И незавидный был колонист Васька, а побег его произвел на меня очень тяжелое впечатление. Было обидно и горько, что вот не захотел человек принять нашей небольшой жертвы, пошел искать лучшего. И знал я в то же время, что наша колонистская бедность никого удержать не может. Ребятам я сказал: - Ну и черт с ним! Ушел - и ушел. Есть дела поважнее. В апреле Калина Иванович начал пахать. Это событие совершенно неожиданно свалилось на нашу голову. Комиссия по делам несовершеннолетних поймала конокрада, несовершеннолетнего. Преступника куда-то отправили, но хозяина лошади сыскать не могли. Комиссия неделю провела в страшных мучениях: ей очень непривычно было иметь у себя такое неудобное вещественное доказательство, как лошадь. Пришел в комиссию Калина Иванович, увидел мученическую жизнь и грустное положение ни в чем не повинной лошади, стоявшей посреди мощенного булыжником двора, - ни слова не говоря, взял ее за повод и привел в колонию. Вслед ему летели облегченные вздохи членов комиссии. В колонии Калину Ивановича встретили крики восторга и удивления. Гуд принял в трепещущие руки от Калины Ивановича повод, а в просторы своей гудовской души такое напутствие: - Смотри ж ты мине! Это тебе не то, как вы один з одним обращаетесь? Это животная, - она языка не имеет и ничего не может сказать. Пожалиться ей, сами знаете, невозможно. Но если ты ей будешь досаждать и она тебе стукнет копытом по башке, так к Антону Семеновичу не ходи. Хочь - плачь, хочь - не плачь, я тебе все равно споймаю. И голову провалю. Мы стояли вокруг этой торжественной группы, и никто из нас не протестовал против столь грозных опасностей, угрожающих башке Гуда Калина Иванович сиял и улыбался сквозь трубку, произнося такую террористическую речь. Лошадь была рыжей масти, еще не стара и довольно упитанна. Калина Иванович с хлопцами несколько дней провозился в сарае. При помощи молотков, отверток, просто кусков железа, наконец, при помощи многих поучительных речей ему удалось наладить нечто вроде плуга из разных ненужных остатков старой колонии. И вот благословенная картина - Бурун с Задоровым пахали. Калина Иванович ходил рядом и говорил! - Ах, паразиты, и пахать не умеют: вот тебе огрих, вот огрих, вот огрих... Хлопцы добродушно огрызались: - А вы бы сами показали, Калина Иванович. Вы, наверное, сами никогда не пахали. Калина Иванович вынимал изо рта трубку, старался сделать зверское лицо! - Кто, я не пахав? Разве нужно обязательно самому пахать? Нужно понимать. Я вот понимаю, что ты огрихив наделав, а ты не понимаешь. Сбоку же ходили Гуд и Братченко. Гуд шпионил за пахарями, не издеваются ли они над конем, а Братченко просто влюбленными глазами смотрел на Рыжего. Он пристроился к Гуду в качестве добровольного помощника по конюшне. В сарае возились несколько старших хлопцев у старой сеялки. На них покрикивал и поражал их впечатлительные души кузнечно-слесарной эрудицией Софрон Головань. Софрон Головань имел несколько очень ярких черт, заметно выделявших его из среды прочих смертных. Он был огромного роста, замечательно жизнерадостен, всегда был выпивши и никогда не бывал пьян, обо всем имел свое собственное и всегда удивительно невежественное мнение. Головань был чудовищное соединение кулака с кузнецом: у него были две хаты, три лошади, две коровы и кузница. Несмотря на свое кулацкое состояние, он все же был хорошим кузнецом, и его руки были несравненно просвещеннее его головы. Кузница Софрона стояла на самом харьковском шляху, рядом с постоялым двором, и в этом ее географическом положении был запрятан секрет обогащения фамилии Голованей. В колонию Софрон пришел по приглашению Калины Ивановича. В наших сараях нашелся кое-какой кузнечный инструмент. Сама кузница была в полуразрушенном состоянии, но Софрон предлагал перенести сюда свою наковальню и горн, прибавить кое-какой инструмент и работать в качестве инструктора. Он брался даже за свой счет поправить здание кузницы. Я удивлялся, откуда это у Голованя такая готовность идти к нам на помощь. Недоумение мое разрешил на "вечернем докладе" Калина Иванович. Засовывая бумажку в стекло моего ночника, чтобы раскурить трубку, Калина Иванович сказал: - А этот паразит Софрон недаром к нам идет. Его, знаешь, придавили мужички, так он боится, как бы кузницу у него не отобрали, а тут он, знаешь, как будто на совецькой службе будет считаться. - Что же нам с ним делать? - спросил я Калину Ивановича. - А что ж нам делать? Кто сюда пойдет? Где мы горн возьмем? А струмент? И квартир у нас нету, а если и есть какая халупа, так и столярей же нужно звать. И знаешь, - прищурился Калина Иванович, - нам што: хочь рыжа, хочь кирпата, абы хата богата. Што ж с того, што он кулак?.. Работать же он будет все равно, как и настоящий человек. Калина Иванович задумчиво дымил в низкий потолок моей комнаты и вдруг заулыбался: - Мужики эти, паразиты, все равно у него отберут кузню, а толк какой с того? Все равно проведуть без дела. Так лучше пускай у нас кузня будет, а Софрону все равно пропадать. Подождем малость-дадим ему по шапке: у нас совецькая учреждения, а ты што ж, сукин сын, мироедом був, кровь человеческую пил, хе-хе-хе!.. Мы уже получили часть денег на ремонт имения, но их было так мало, что от нас требовалась исключительная изворотливость. Нужно было все делать своими руками. Для этого нужна была кузница, нужна была и столярная мастерская. Верстаки у нас были, на них кое-как можно было работать, инструмент купили. Скоро в колонии появился и инструктор-столяр. Под его руководством хлопцы энергично принялись распиливать привезенные из города доски и клеить окна и двери для новой колонии. К сожалению, ремесленные познания наших столяров были столь ничтожны, что процесс приготовления для будущей жизни окон и дверей в первое время был очень мучительным. Кузнечные работы, - а их было не мало, - сначала тоже не радовали нас. Софрон не особенно стремился к скорейшему окончанию восстановительного периода в советском государстве. Жалованье его как инструктора выражалось в цифрах ничтожных: в день получки Софрон демонстративно все полученные деньги отправлял с одним из ребят к бабе-самогонщице с приказом: - Три бутылки первака. Я об этом узнал не скоро. И вообще в то время я был загипнотизирован списком: скобы, навесы, петли, щеколды. Вместе со мной все были увлечены вдруг развернувшейся работой, из ребят уже выделились столяры и кузнецы, в кармане у нас стала шевелиться копейка. Нас прямо в восторг приводило то оживление, которое принесла с собою кузница. В восемь часов в колонии раздавался веселый звук наковальни, в кузнице всегда звучал смех, у ее широко раскрытых ворот то и дело торчало два-три селянина, говорили о хозяйских делах, о продразверстке, о председателе комнезама15 Верхоле, о кормах и о сеялке. Селянам мы ковали лошадей, натягивали шины, ремонтировали плуги. С незаможников мы брали половинную плату, и это обстоятельство сделалось отправным пунктом для бесконечных дискуссий о социальной справедливости и о социальной несправедливости. Софрон предложил сделать для нас шарабан. В неистощимых на всякий хлам сараях колонии нашелся какой-то кузов. Калина Иванович привез из города пару осей. По ним в течение двух дней колотили молотами и молотками в кузнице. Наконец Софрон заявил, что шарабан готов, но нужны рессоры и колеса. Рессор у нас не было, колес тоже не было. Я долго рыскал по городу, выпрашивал старые рессоры, а Калина Иванович отправился в длительное путешествие в глубь страны. Он ездил целую неделю, привез две пары новеньких ободьев и несколько сот разнообразных впечатлений, среди них главное было: - От некультурный народ - эти мужики! Софрон привел с хутора Козыря. Козырю было сорок лет, он осенял себя крестным знамением при всяком подходящем случае, был очень тих, вежлив и всегда улыбчиво оживлен. Он недавно вышел из сумасшедшего дома и дбсмерти дрожал при упоминании имени собственной супруги, которая и была виновницей неправильного диагноза губернских психиатров. Козырь был колесник. Он страшно обрадовался нашему предложению сделать для нас четыре колеса. Особенности его семейной жизни и блестящие задатки подвижничества подтолкнули его на чисто деловое предложение: - Знаете что, товарищи, спаси господи, позвали меня, старика, знаете, что я вам скажу? Я у вас тут и жить буду. - Так у нас же негде. - Ничего, ничего, вы не беспокойтесь, я найду, и господь-бог поможет Теперь лето, а на зиму соберемся как-нибудь, вон в том сарайчике я устроюсь, я хорошо устроюсь - Ну, живите. Козырь закрестился и немедленно расширил деловую сторону вопроса: - Ободьев мы достанем. То Калина Иванович не знали, а я все знаю. Сами привезут, сами привезут мужички, вот увидите, господь нас не оставит. - Да нам же больше не нужно, дядя. - Как "не нужно", как "не нужно", спаси бог?.. Вам не нужно, так людям нужно: как же может мужичок без колеса? Продадите - заработаете, мальчикам на пользу будет. Калина Иванович рассмеялся и поддержал домогательство Козыря: - Да черт с ним, нехай останется. В природе, знаешь, все так хорошо устроено, что и человек на что-нибудь пригодится. Козырь сделался общим любимцем колонистов. К его религиозности относились как к особому виду сумасшествия, очень тяжелого для больного, но нисколько не опасного для окружающих. Даже больше: Козырь сыграл определенно положительную роль в воспитании отвращения к религии. Он поселился в небольшой комнате возле спален. Здесь он был прекрасно укрыт от агрессивных действий его супруги, которая отличалась действительно сумасшедшим характером. Для ребят сделалось истинным наслаждением защищать Козыря от пережитков его прошлой жизни. Козыриха появлялась в колонии всегда с криком и проклятиями. Требуя возвращения мужа к семейному очагу, она обвиняла меня, колонистов, советскую власть и "этого босяка" Софрона в разрушении ее семейного счастья. Хлопцы с нескрываемой иронией доказывали ей, что Козырь ей в мужья не годится, что производство колес - гораздо более важное дело, чем семейное счастье. Сам Козырь в это время сидел притаившись в своей комнатке и терпеливо ожидал, когда атака окончательно будет отбита. Только когда голос обиженной супруги раздавался уже за озером и от посылаемых ею пожеланий долетали только отдаленные обрывки: "...сыны... чтоб вам... вашу голову...", только тогда Козырь появлялся на сцене: - Спаси Христос, сынки! Такая неаккуратная женщина... Несмотря на столь враждебное окружение, колесная мастерская начинала приносить доход. Козырь, буквально при помощи одного крестного знамения, умел делать солидные коммерческие дела; к нам без всяких хлопот привозили ободья и даже денег немедленно не требовали. Дело в том, что он действительно был замечательный колесник, и его продукция славилась далеко за пределами нашего района. Наша жизнь стала сложнее и веселее. Калина Иванович все-таки посеял на нашей поляне десятин пять овса, в конюшне красовался Рыжий, на дворе стоял шарабан, единственным недостатком которого была его невиданная вышина: он поднимался над землей не меньше как на сажень, и сидящему в его корзинке пассажиру всегда казалось, что влекущая шарабан лошадь помещается хотя и впереди, но где-то далеко внизу. Мы развили настолько напряженную деятельность, что уже начинали ощущать недостаток в рабочей силе. Пришлось наскоро отремонтировать еще одну спальню-казарму, и скоро к нам прибыло подкрепление. Это был совершенно новый сорт. К тому времени ликвидировалось многое число атаманов и батьков, и все несовершеннолетние соратники разных Левченок и Марусь, военная и бандитская роль которых не шла дальше обязанностей конюхов и кухонных мальчиков, присылались в колонию. Благодаря именно этому историческому обстоятельству в колонии появились имена: Карабанов, Приходько, Голос, Сорока, Вершнев, Митягин и другие. 8. ХАРАКТЕР И КУЛЬТУРА Приход новых колонистов сильно расшатал наш некрепкий коллектив, и мы снова приблизились к "малине". Наши первые воспитанники были приведены в порядок только для нужд самой первой необходимости. Последователи отечественного анархизма еще менее склонны были подчиняться какому бы то ни было порядку. Нужно, однако, сказать, что открытое сопротивление и хулиганство по отношению к воспитательскому персоналу в колонии никогда не возрождалось. Можно думать, что Задоров, Бурун, Таранец и другие умели сообщить новеньким краткую историю первых горьковских дней. И старые и новые колонисты всегда демонстрировали уверенность, что воспитательский персонал не является силой, враждебной по отношению к ним. Главная причина такого настроения, безусловно, лежала в работе наших воспитателей, настолько самоотверженной и, очевидно, трудной, что она естественно вызывала к себе уважение. Поэтому колонисты, за очень редким исключением, всегда были в хороших отношениях с нами, признавали необходимость работать и заниматься в школе, в сильной мере понимали, что все это вытекает из общих наших интересов. Лень и неохота переносить лишения у нас проявлялись в чисто зоологических формах и никогда не принимали формы протеста. Мы отдавали себе отчет в том, что все это благополучие есть чисто внешняя форма дисциплины и что за ним не скрывается никакая, даже самая первоначальная культура. Вопрос, почему колонисты продолжают жить в условиях нашей бедности и довольно тяжелого труда, почему они не разбегаются, разрешался, конечно, не только в педагогической плоскости. 1921 год для жизни на улице не представлял ничего завидного. Хотя наша губерния не была в списке голодающих, но в самом городе все же было очень сурово и, пожалуй, голодно. Кроме того, в первые годы мы почти не получали квалифицированных беспризорных, привыкших к бродяжничеству на улице. Большею частью наши ребята были дети из семьи, только недавно порвавшие с нею связь. Хлопцы наши представляли в среднем комбинирование очень ярких черт характера с очень узким культурным состоянием. Как раз таких и старались присылать в нашу колонию, специально предназначенную для трудновоспитуемых. Подавляющее большинство их было малограмотно или вовсе неграмотно, почти все привыкли к грязи и вшам, по отношению к другим людям у них выработалась постоянная защитно-угрожающая поза примитивного героизма. Выделялись из всей этой толпы несколько человек более высокого интеллектуального уровня, как Задоров, Бурун, Ветковский, Братченко, а из вновь прибывших - Карабанов и Митягин, остальные только очень постепенно и чрезвычайно медленно приобщались к приобретениям человеческой культуры, тем медленнее, чем мы были беднее и голоднее. В первый год нас особенно удручало их постоянное стремление к ссоре друг с другом, страшно слабые коллективные связи, разрушаемые на каждом шагу из-за первого пустяка. В значительной мере это проистекало даже не из вражды, а все из той же позы героизма, не корректированной никаким политическим самочувствием. Хотя многие из них побывали в классово враждебных лагерях, у них не было никакого ощущения принадлежности к тому или другому классу. Детей рабочих у нас почти не было, пролетариат был для них чем-то далеким и неизвестным, к крестьянскому труду большинство относилось с глубоким презрением, не столько, впрочем, к труду, сколько к отсталому крестьянскому быту, крестьянской психике. Оставался, следовательно, широкий простор для всякого своеволия, для проявления одичавшей припадочной в своем одиночестве личности. Картина, в общем, была тягостная, но все же зачатки коллектива, зародившиеся в течение первой зимы, потихоньку зеленели в нашем обществе, и эти зачатки во что бы то ни стало нужно было спасти, нельзя было новым пополнениям позволить приглушить эти драгоценные зеленя. Главной своей заслугой я считаю, что тогда я заметил это важное обстоятельство и по достоинству его оценил. Защита этих первых ростков потом оказалась таким невероятно трудным, таким бесконечно длинным и тягостным процессом, что, если бы я знал это заранее, я, наверное, испугался бы и отказался от борьбы. Хорошо было то, что я всегда ощущал себя накануне победы, для этого нужно было быть неисправимым оптимистом. Каждый день моей тогдашней жизни обязательно вмещал в себя и веру, и радость, и отчаяние. Вот идет все как будто благополучно. Воспитатели закончили вечером свою работу, прочитали книжку, просто побеседовали, поиграли, пожелали ребятам спокойной ночи и разошлись. Хлопцы остались в мирном настроении, приготовились укладываться спать. В моей комнате отбиваются последние удары дневного рабочего пульса, сидит еще Калина Иванович и по обыкновению занимается каким-нибудь обобщением, торчит кто-нибудь из любопытных колонистов, у дверей Братченко с Гудом приготовились к очередной атаке на Калину Ивановича по вопросам фуражным, и вдруг с криком врывается пацан: - В спальне хлопцы режутся! Я - бегом из комнаты. В спальне содом и крик. В углу две зверски ощерившиеся группы. Угрожающие жесты и наскоки перемешиваются с головокружительной руганью; кто-то кого-то "двигает" в ухо, Бурун отнимает у одного из героев финку, а издали ему кричат: - А ты чего мешаешься? Хочешь получить мою расписку? На кровати, окруженный толпой сочувствующих, сидит раненый и молча перевязывает куском простыни порезанную руку. Я никогда не разнимал дерущихся, не старался их перекричать. За моей спиной Калина Иванович испуганно шепчет: - Ой, скорийше, скорийше, голубчику, бо вони ж, паразиты, порежут один одного... Но я стою молча в дверях и наблюдаю. Постепенно ребята замечают мое присутствие и замолкают. Быстро наступающая тишина приводит в себя и самых разъяренных. Прячутся финки и опускаются кулаки, гневные и матерные монологи прерываются на полуслове. Но я продолжаю молчать: внутри меня самого закипают гнев и ненависть ко всему этому дикому миру. Это - ненависть бессилия, потому что я очень хорошо знаю: сегодня не последний день. Наконец в спальне устанавливается жуткая, тяжелая тишина, утихают даже глухие звуки напряженного дыхания. Тогда вдруг взрываюсь я сам, взрываюсь и в приступе настоящей злобы и в совершенно сознательной уверенности, что так нужно: - Ножи на стол! Да скорее, черт!.. На стол выкладываются ножи: финки, кухонные, специально взятые для расправы, перочинные и самоделковые, изготовленные в кузнице. Молчание продолжает висеть в спальне. Возле стола стоит и улыбается Задоров, прелестный, милый Задоров, который сейчас кажется мне единственным родным, близким человеком Я еще коротко приказываю: - Кистени! - Один у меня, я отнял, - говорит Задоров. Все стоят, опустив головы. - Спать!.. Я не ухожу из спальни, пока все не укладываются. На другой день ребята стараются не вспоминать вчерашнего скандала. Я тоже ничем не напоминаю о нем. Проходит месяц-другой. В течение этого времени отдельные очаги вражды в каких-то тайных углах слабо чадят, и если пытаются разгореться, то быстро притушиваются в самом коллективе. Но вдруг опять разрывается бомба, и опять разъяренные, потерявшие человеческий вид колонисты гоняются с ножами друг за другом. В один из вечеров я увидел, что мне необходимо прикрутить гайку, как у нас говорят. После одной из драк я приказываю Чоботу, одному из самых неугомонных рыцарей финки, идти в мою комнату. Он покорно бредет. У себя я ему говорю: - Тебе придется оставить колонию. - А куда я пойду? - Я тебе советую идти туда, где позволено резаться ножами. Сегодня ты из-за того, что товарищ не уступил тебе место в столовой, пырнул его ножом. Вот и ищи такое место, где споры разрешаются ножом. - Когда мне идти? - Завтра утром. Он угрюмо уходит. Утром, за завтраком, все ребята обращаются ко мне с просьбой: пусть Чобот останется, они за него ручаются. - Чем ручаетесь? Не понимают. - Чем ручаетесь? Вот если он все-таки возьмет нож, что вы тогда будете делать? - Тогда вы его выгоните. - Значит, вы ничем не ручаетесь? Нет, он пойдет из колонии. Чобот после завтрака подошел ко мне и сказал: - Прощайте, Антон Семенович, спасибо за науку... - До свиданья, не поминай лихом. Если будет трудно, приходи, но не раньше как через две недели. Через месяц он пришел, исхудавший и бледный. - Я вот пришел, как вы сказали. - Не нашел такого места? Он улыбнулся. - Отчего "не нашел"? Есть такие места... Я буду в колонии, я не буду брать ножа в руки. Колонисты любовно встретили нас в спальне: - Все-таки простили! Мы ж говорили. 9. "ЕСТЬ ЕЩЕ ЛЫЦАРИ НА УКРАИНЕ" В один из воскресных дней напился Осадчий. Его привели ко мне потому, что он буйствовал в спальне. Осадчий сидел в моей комнате и, не останавливаясь, нес какую-то пьяно-обиженную чепуху. Разговаривать с ним было бесполезно. Я оставил его у себя и приказал ложиться спать. Он покорно заснул. Но, войдя в спальню, я услышал запах спирта. Многие из хлопцев явно уклонялись от общений со мной. Я не хотел подымать историю с розыском виновных и только сказал: - Не только Осадчий пьян. Еще кое-кто выпил. Через несколько дней в колонии снова появились пьяные. Часть из них избегала встречи со мной, другие, напротив, в припадке пьяного раскаяния приходили ко мне, слезливо болтали и признавались в любви. Они не скрывали, что были в гостях на хуторе. Вечером в спальне поговорили о вреде пьянства, провинившиеся дали обещание больше не пить, я сделал вид, будто до конца доволен развязкой, и даже не стал никого наказывать. У меня уже был маленький опыт, и я хорошо знал, что в борьбе с пьянством нужно бить не по колонистам - нужно бить кого-то другого. Кстати, и этот другой был недалеко. Мы были окружены самогонным морем. В самой колонии очень часто бывали пьяные из служащих и крестьян. В это же время я узнал, что Головань посылал ребят за самогоном. Головань и не отказывался: - Да что ж тут такого? Калина Иванович, который сам никогда не пил, раскричался на Голованя: - Ты понимаешь, паразит, что значит советская власть? Ты думаешь, советская власть для того, чтобы ты самогоном наливался? Головань неловко поворачивался на шатком и скрипучем стуле и оправдывался: - Да что ж тут такого? Кто не пьет, спросите... У всякого аппарат, и каждый пьет, сколько ему по аппетиту. Пускай советская власть сама не пьет... - Какая советская власть? - Да кажная. И в городе пьют, и у хохлов пьют. - Вы знаете, кто здесь продает самогонку? - спросил я у Софрона. - Да кто его знает, я сам никогда не покупал. Нужно - пошлешь кого-нибудь. А вам на что? Отбирать будете? - А что же вы думаете? И буду отбирать... - Хе, сколько уже милиция отбирала, и то ничего не вышло. На другой же день я в городе добыл мандат на беспощадную борьбу с самогоном на всей территории нашего сельсовета. Вечером мы с Калиной Ивановичем совещались. Калина Иванович был настроен скептически: - Не берись ты за это грязное дело. Я тебе скажу, тут у них лавочка: председатель свой, понимаешь, Гречаный. А на хуторах, куда ни глянь, все Гречаные да Гречаные. Народ, знаешь, того, на конях не пашут, а все - волики. От ты посчитай: Гончаровка у них вот где! - Калина Иванович показал сжатый кулак. - Держуть, паразиты, и ничего не сделаешь. - Не понимаю, Калина Иванович. А при чем тут самогонка? - Ой, и чудак же ты, а еще освиченный16 человек! Так власть же у них вся в руках. Ты их краще не чипай17, а то заедят. Заедят, понимаешь? В спальне я сказал колонистам: - Хлопцы, прямо говорю вам: не дам пить никому. И на хуторах разгоню эту самогонную банду. Кто хочет мне помочь? Большинство замялось, но другие накинулись на мое предложение со страстью. Карабанов сверкал черными огромными, как у коня, глазами: - Это дуже хорошее дело. Дуже хорошее. Этих граков18 нужно трохи той... прижмать. Я пригласил на помощь троих: Задорова, Волохова и Таранца. Поздно ночью в субботу мы приступили к составлению диспозиции. Вокруг моего ночника склонились над составленным мною планом хутора, и Таранец, запустивши руки в рыжие патлы, водил по бумаге веснушчатым носом и говорил: - Нападем на одну хату, так в других попрячут. Троих мало. - Разве так много хат с самогоном? - Почти в каждой: у Мусия Гречаного варят, у Андрия Карповича варят, и у самого председателя Сергия Гречаного варят. Верхолы, так они все делают, и в городе бабы продают. Надо больше хлопцев, а то, знаете, понабивают нам морды - и все. Волхов молча сидел в углу и зевал. - Понабивают - как же! Возьмем одного Карабанова, и довольно. И пальцем никто не тронет. Я этих граков знаю. Они нашего брата боятся. Волохов шел на операцию без увлечения. Он и в это время относился ко мне с некоторым отчуждением: не любил парень дисциплины. Но он был сильно предан Задорову и шел за ним, не проверяя никаких принципиальных положений. Задоров, как всегда, спокойно и уверенно улыбался; он умел все делать, не растрачивая своей личности и не обращая в пепел ни одного грамма своего существа. И, как и всегда, я никому так не верил, как Задорову: так же, не растрачивая личности, Задоров может пойти на любой подвиг, если к подвигу его призовет жизнь. И сейчас он сказал Таранцу: - Ты не егози, Федор, говори коротко, с какой хаты начнем и куда дальше. А завтра видно будет. Карабанова нужно взять, это верно, он умеет с граками разговаривать, потому что и сам грак !. А теперь идем спать, а то завтра нужно выходить пораньше, пока на хуторах не перепились. Так, Грицько? - Угу, - просиял Волохов. Мы разошлись. По двору гуляли Лидочка и Екатерина Григорьевна, и Лидочка сказала: - Хлопцы говорят, что пойдете самогонку трусить? Ну, на что это вам сдалось? Что это, педагогическая работа? Ну на что это похоже? - Вот это и есть педагогическая работа. Пойдемте завтра с нами. - А что ж, думаете, испугалась? И пойду. Только это не педагогическая работа... - Так вы идете? - Иду. Екатерина Григорьевна отозвала меня в сторону: - Ну для чего вы берете этого ребенка? - Ничего, ничего, - закричала Лидия Петровна, - я все равно пойду! Таким образом у нас составилась комиссии из пяти человек. Часов в семь утра мы постучали в ворота Андрия Карповича Гречаного, ближайшего нашего соседа. Наш стук послужил сигналом для сложнейшей собачьей увертюры, которая продолжалась минут пять. Только после увертюры началось самое действие, как и полагается. Оно началось выходом на сцену деда Андрия Гречаного, мелкого старикашки с облезлой головой, но сохранившего аккуратно подстриженную бородку. Дед Андрий спросил нас неласково: - Чего тут добиваетесь? - У вас есть самогонный аппарат, мы пришли его уничтожить, - сказал я. - Вот мандат от губмилиции... - Самогонный аппарат? - спросил дед Андрий растерянно, бегая острыми взглядами по нашим лицам и живописным одеждам колонистов. Но в этот момент бурно вступил фортиссимо собачий оркестр, потому что Карабанов успел за спиной деда продвинуться ближе к заднему плану и вытянуть предусмотрительно захваченным "дрючком" рыжего кудлатого пса, ответившего на это выступление оглушительным соло на две октавы выше обыкновенного собачьего голоса. Мы бросились в прорыв, разгоняя собак. Волохов закричал на них властным басом, и собаки разбежались по углам двора, оттеняя дальнейшие события маловыразительной музыкой обиженного тявканья. Карабанов был уже в хате, и когда мы туда вошли с дедом, он победоносно показывал нам искомое" самогонный аппарат. - Ось!19 Дед Андрий топтался по хате и блестел, как в опере, новеньким молескиновым пиджачком. - Самогон вчера варили? - спросил Задоров. - Та вчера, - сказал дед Андрий, растерянно почесывая бородку и поглядывая на Таранца, извлекающего из-под лавки в переднем углу полную четверть розовато-фиолетового нектара. Дед Андрий вдруг обозлился и бросился к Таранцу, оперативно правильно рассчитывая, что легче всего захватить его в тесном углу, перепутанном лавками, иконами и столом. Таранца он захватил, но четверть через голову деда спокойно принял Задоров, а деду досталась издевательски открытая, обворожительная улыбка Таранца: - А что такое, дедушка? - Як вам не стыдно! - с чувством закричал дед Андрий - Совести на вас нету, по хатам ходите, грабите! И дивча с собою привели. Колы вже покой буде людям, колы вже на вас лыха годына посядэ?.. - Э, да вы, диду, поэт, - сказал с оживленной мимикой Карабанов и, подпершись дрючком, застыл перед дедом в декоративно-внимательной позе. - Вон из моей хаты! - закричал дед Андрий и, схвативши у печи огромный рогач, неловко стукнул им по плечу Волохова. Волохов засмеялся и поставил рогач на место, показывая деду новую деталь событий: - Вы лучше туда гляньте. Дед глянул и увидел Таранца, слезающего с печи со второй четвертью самогона, улыбающегося по-прежнему искренно и обворожительно Дед Андрий сел на лавку, опустил голову и махнул рукой. К нему подсела Лидочка и ласково заговорила: - Андрию Карповичу! Вы ж знаете - запрещено ж законом варить самогонку. И хлеб же на это пропадает, а кругом же голод, вы же знаете. - Голод у ледаща20. А хто робыв, у того не буде голоду. - А вы, диду робылы? - звонко и весело спросил Таранец, сидя на печи. - А може, у вас робыв Степан Нечипоренко? - Степан? - Ага ж, Степан. А вы его выгнали и не заплатили и одежи не далы, так он в колонию просится. Таранец весело щелкнул языком на деда и соскочил с печи. - Куда все это девать? - спросил Задоров. - Разбейте все на дворе. - И аппарат? - И аппарат. Дед не вышел на место казни, - он остался в хате выслушивать ряд экономических, психологических и социальных соображений, которые с таким успехом начала перед ним развивать Лидия Петровна. Хозяйские интересы на дворе представляли собаки, сидевшие по углам, полные негодования. Только когда мы выходили на улицу, некоторые из них выразили запоздавший бесцельный протест. Лидочку Задоров предусмотрительно вызвал из хаты: - Идите с нами, а то дед Андрий из вас колбас наделает... Лидочка выбежала, воодушевленная беседой с дедом Андрием: - А вы знаете, он все понял! Он согласился, что варить самогон-преступление. Хлопцы ответили смехом. Карабанов прищурился на Лидочку: - Согласился? От здорово! Як бы вы посидели с ним подольше, то он и сам разбил бы аппарат? Правда ж? - Скажите спасибо, что бабы его дома не было, - сказал Таранец, - до церкви пошла, в Гончаровку. Про то вам еще с Верхолыхой поговорить придется. Лука Семенович Верхола часто бывал в колонии по разным делам, и мы иногда обращались к нему по нужде: то хомут, то бричка, то бочка. Лука Семенович был талантливейший дипломат, разговорчивый, услужливый и вездесущий. Он был очень красив и умел холить курчавую ярко-рыжую бороду. У него было три сына: старший, Иван, был неотразим на пространстве радиусом десять километров, потому что играл на трехрядной венской гармонике и носил умопомрачительные зеленые фуражки. Лука Семенович встретил нас приветливо: - А, соседи дорогие! Пожалуйте, пожалуйте! Слышал, слышал, самовары шукаете? Хорошее дело, хорошее дело. Сидайте! Молодой человек, сидайте ж на ослони ось. Ну, как? Достали каменщиков для Трепке? А то я завтра поеду на Бригадировку, так привезу вам. Ох, знаете, и каменщики ж!.. Та чего ж вы, молодой человек, не сидаете? Та нэма в мене аппарата, нэма, я таким делом не займаюсь? Низзя! Что вы... как можно! Раз совецкая власть сказала - низзя, я ж понимаю, как же... Жинко, ты ж там не барыся, - дорогие ж гости! На столе появилась миска, до краев полная сметаны, и горка пирогов с творогом. Лука Семенович упрашивал, не лебезил, не унижался. Он ворковал приветливым открытым басом, у него были манеры хорошего хлебосольного барина. Я заметил, как при виде сметаны дрогнули сердца колонистов: Волохов и Таранец глаз не могли отвести от дорогого угощения. Задоров стоял у двери и, краснея, улыбался, понимая полную безвыходность положения. Карабанов сидел рядом со мной и, улучив подходящий момент, шептал: - От и сукин же сын!.. Ну, що ты робытымешь! Ий-богу, прыйдется исты, Я не вдержусь, ий-богу, не вдержусь! Лука Семенович поставил Задорову стул: - Кушайте, дорогие соседи, кушайте! Можно было б и самогончику достать, так вы ж по такому делу... Задоров сел против меня, опустил глаза и закусил полпирога, обливая свой подбородок сметаной; у Таранца до самых ушей протянулись сметанные усы; Волохов пожирал пирог за пирогом без видимых признаков какой-либо эмоции. - Ты еще подсыпь пирогов, - приказал Лука Семенович жене. - Сыграй, Иване... - Та в церкви ж служиться, - сказала жинка. - Это ничего, - возразил Лука Семенович, - для дорогих гостей можно. Молчаливый, гладкий красавец Иван заиграл "Светит месяц". Карабанов лез под лавку от смеха: - От так попали в гости!.. После угощения разговорились. Лука Семенович с великим энтузиазмом поддерживал наши планы в имении Трепке и готов был прийти на помощь всеми своими хозяйскими силами: - Вы не сидить тут, в лесу. Вы скорийше туды перебирайтесь, там хозяйского глазу нэма. И берить мельницу, берить мельницу. Этой самый комбинат - он не умееть этого дела руководить. Мужики жалуются, дуже жалуются. Надо бывает крупчатки змолоть на пасху, на пироги ж, так месяц целый ходишь-ходишь, не добьешься. Мужик любит пироги исты, а яки ж пироги, когда нету самого главного - крупчатки? - Для мельницы у нас еще пороху мало, - сказал я. - Чего там "мало"? Люди ж помогут... Вы знаете, как вас тут народ уважает. Прямо все говорят: вот хороший человек. В этот лирический момент в дверях появился Таранец, и в хате раздался визг перепуганной хозяйки. У Таранца в руках была половина великолепного самогонного аппарата, самая жизненная его часть-змеевик. Как-то мы и не заметили, что Таранец оставил нашу компанию. - Это на чердаке, - сказал Таранец, - там и самогонка есть. Еще теплая. Лука Семенович захватил бороду кулаком и сделался серьезен - на самое короткое мгновение. Он сразу же оживился, подошел к Таранцу и остановился против него с улыбкой. Потом почесал за ухом и прищурил на меня один глаз: - С этого молодого человека толк будет. Ну, что ж, раз такое дело, ничего не скажу, ничего... и даже не обижаюсь. Раз по закону, значить - по закону. Поломаете, значить? Ну что ж... Иван, ты им помоги... Но Верхолыха не разделила лойяльности своего мудрого супруга. Она вырвала у Таранца змеевик и закричала: - Та хто вам дасть, хто вам дасть ломать?! Зробите, а тоди - ломайте! Босяки чертови, иды, бо як двыну по голови... Монолог Верхолыхи оказался бесконечно длинен. Притихшая до того в переднем углу Лидочка пыталась открыть спокойную дискуссию о вреде самогона, но Верхолыха обладала замечательными легкими. Уже были разбиты бутылки с самогоном, уже Карабанов железным ломом доканчивал посреди двора уничтожение аппарата, уже Лука Семенович приветливо прощался с нами и просил заходить, уверяя, что он не обижается, уже Задоров пожал руку Ивана, и уже Иван что-то захрипел на гармошке, а Верхолыха все кричала и плакала, все находила новые краски для характеристики нашего поведения и для предсказания нашего печального будущего. В соседних дворах стояли неподвижные бабы, выли и лаяли собаки, прыгая на протянутых через дворы проволоках, и вертели головами хозяева, вычищая в конюшнях. Мы выскочили на улицу, и Карабанов повалился на ближайший плетень. - Ой, не можу, ий-богу, не можу! От гости, так гости!.. Так як вона каже? Щоб вам животы получило вид тией сметаны? Як у тебя с животом, Волохов? В этот день мы уничтожили шесть самогонных аппаратов. С нашей стороны потерь не было. Только выходя из последней хаты, мы наткнулись на председателя сельсовета, Сергея Петровича Гречаного. Председатель был похож на казака Мамая: примасленная черная голова и тонкие усы, закрученные колечками. Несмотря на свою молодость, он был самым исправным хозяином в округе и считался очень разумным человеком. Председатель крикнул нам еще издали: - А ну, постойте? Постояли. - Драствуйте, с праздником... А как же это так, разрешите полюбопытствовать, на каком мандате основано такое самовольное втручение21, что разбиваете у людей аппараты, которые вы права не имеете? Он еще больше закрутил усы и пытливо рассматривал наши незаконные физиономии. Я молча протянул ему мандат на "самовольное втручение". Он долго вертел его в руках и недовольно возвратил мне: - Это, конечно, разрешение, но только и люди обижаются. Если так будет делать какая-то колония, тогда совецкой власти будет нельзя сказать, чтобы благополучно могло кончиться. Я и сам борюсь с самогонением. - И у вас же аппарат есть, - сказал тихо Таранец, разрешив своим всевидящим гляделкам бесцеремонно исследовать председательское лицо. Председатель свирепо глянул на оборванного Таранца: - Ты! Твое дело-сторона. Ты кто такой? Колоньский? Мы это дело доведем до самого верху, и тогда окажется, почему председателя власти на местах без всяких препятствий можно оскорблять разным преступникам. Мы разошлись в разные стороны. Наша экспедиция принесла большую пользу. На другой день возле кузницы Задоров говорил нашим клиентам: - В следующее воскресенье мы еще не так сделаем: вся колония - пятьдесят человек - пойдет. Селяне кивали бородами и соглашались: - Та оно, конешно, что правильно. Потому же и хлеб расходуется, и раз запрещено, так оно правильно. Пьянство в колонии прекратилось, но появилась новая беда - картежная игра. Мы стали замечать, что в столовой тот или иной колонист обедает без хлеба, уборка или какая-нибудь другая из неприятных работ совершается не тем, кому следует. - Почему сегодня ты убираешь, а не Иванов? - Он меня попросил. Работа по просьбе становилась бытовым явлением, и уже сложились определенные группы таких "просителей". Стало увеличиваться число колонистов уклоняющихся от пищи, уступающих свои порции товарищам. В детской колонии не может быть большего несчастья, чем картежная игра. Она выводит колониста из общей сферы потребления и заставляет его добывать дополнительные средства, а единственным путем для этого является воровство. Я поспешил броситься в атаку на этого нового врага. Из колонии убежал Овчаренко, веселый и энергичный мальчик, уже успевший сжиться с колонией. Мои расспросы, почему убежал, ни к чему не привели. На второй день я встретил его в городе на толкучке, но, как его ни уговаривал, он отказался возвратиться в колонию. Беседовал он со мной в полном смятении. Карточный долг в кругу наших воспитанников считался долгом чести. Отказ от выплаты этого долга мог привести не только к избиению и другим способам насилия, но и к общему презрению. Возвратившись в колонию, я вечером пристал к ребятам: - Почему убежал Овчаренко? - Откуда же нам знать? - Вы знаете. Молчание. В ту же ночь, вызвав на помощь Калину Ивановича, я произвел общий обыск. Результаты меня поразили: под подушками, в сундучках, в коробках, в карманах у некоторых колонистов нашлись целые склады сахару. Самым богатым оказался Бурун: у него в сундуке, который он с моего разрешения сам сделал в столярной мастерской, нашлось больше тридцати фунтов. Но интереснее всего была находка у Митягина. Под подушкой, в старой барашковой шапке, у него было спрятано на пятьдесят рублей медных и серебряных денег. Бурун чистосердечно и с убитым видом признался: - В карты выиграл. - У колонистов? - Угу. Митягин ответил: - Не скажу. Главные склады сахару, каких-то чужих вещей, кофточек, платков, сумочек хранились в комнате, в которой жили три наших девочки: Оля, Раиса и Маруся. Девочки отказались сообщить, кому принадлежат запасы. Оля и Маруся плакали, Раиса отмалчивалась. Девушек в колонии было три. Все они были присланы комиссией за воровство в квартирах. Одна из них, Оля Воронова, вероятно, попалась случайно в неприятную историю, - такие случайности часто бывают у малолетних прислуг. Маруся Левченко и Раиса Соколова были очень развязны и распущенны, ругались и участвовали в пьянстве ребят и в картежной игре, которая главным образом и происходила в их комнате. Маруся отличалась невыносимо истеричным характером, часто оскорбляла и даже била своих подруг по колонии, с хлопцами тоже всегда была в ссоре по всяким вздорным поводам, считала себя "пропащим" человеком и на всякое замечание и совет отзывалась однообразно: - Чего вы стараетесь? Я - человек конченый. Раиса была очень толста, неряшлива, ленива и смешлива, но далеко не глупа и сравнительно образованна. Она когда-то была в гимназии, и наши воспитательницы уговаривали ее готовиться на рабфак. Отец ее был сапожником в нашем городе, года два назад его зарезали в пьяной компании, мать пила и нищенствовала. Раиса утверждала, что это не ее мать, что ее в детстве подбросили к Соколовым, но хлопцы уверяли, что Раиса фантазирует: - Она скоро скажет, что ее папаша принц был. Раиса и Маруся держали себя независимо по отношению к мальчикам и пользовались с их стороны некоторым уважением, как старые и опытные "блатнячки". Именно поэтому им были доверены важные детали темных операций Митягина и других. С прибытием Митягина блатной элемент в колонии усилился и количественно и качественно. Митягин был квалифицированный вор, ловкий, умный, удачливый и смелый. При всем том он казался чрезвычайно симпатичным. Ему было лет семнадцать, а может быть, и больше. В его лице была неповторимая "особая примета" - ярко-белые брови, сложенные из совершенно седых густых пучков. По его словам, эта примета часто мешала успеху его предприятий. Тем не менее ему и в голову не приходило, что он может заняться каким-либо другим делом, кроме воровства. В самый день своего прибытия в колонию он очень свободно и дружелюбно разговаривал со мной вечером: - О вас хорошо говорят ребята, Антон Семенович. - Ну, и что же? - Это славно. Если ребята вас полюбят. Это для них легче. - Значит, и ты меня должен полюбить. - Да нет... я долго в колонии жить не буду. - Почему? - Да на что? Все равно буду вором. - От этого можно отвыкнуть. - Можно, да я считаю, что незачем отвыкать. - Ты просто ломаешься, Митягин. - Ни чуточки не ломаюсь. Красть интересно и весело. Только это нужно умеючи делать, и потом - красть не у всякого. Есть много таких гадов, у которых красть сам бог велел. А есть такие люди - у них нельзя красть. - Это ты верно говоришь, - сказал я Митягину, - только беда главная не для того, у кого украли, а для того, кто украл. - Какая же беда? - А такая: привык ты красть, отвык работать, все тебе легко, привык пьянствовать, остановился на месте: босяк - и все. Потом в тюрьму попадешь, а там еще куда... - Будто в тюрьме не люди. На воле много живет - хуже, чем в тюрьме. Этого не угадаешь. - Ты слышал об Октябрьской революции? - Как же не слышал! Я и сам походил за Красной гвардией. - Ну вот, теперь людям будет житье не такое, как в тюрьме. - Это еще кто его знает, - задумался Митягин. - Сволочей все равно до черта осталось. Они свое возьмут не так, так иначе. Посмотрите, кругом колонии какая публика! Ого! Когда я громил картежную организацию колонии, Митягин отказался сообщить, откуда у него шапка с деньгами. - Украл? Он улыбнулся: - Какой вы чудак, Антон Семенович!.. Да, конечно же, не купил. Дураков еще много на свете. Эти деньги все дураками снесены в одно место, да еще с поклонами отдавали толстопузым мошенникам. Так чего я буду смотреть? Лучше я себе возьму. Ну, и взял. Вот только в вашей колонии и спрятать негде. Никогда не думал, что вы будете обыски устраивать... - Ну, хорошо. Деньги эти я беру для колонии. Сейчас составим акт и заприходуем. Пока не о тебе разговор. Я заговорил с ребятами о кражах: - Игру в карты я решительно запрещаю. Больше вы играть в карты не будете. Играть в карты - значит обкрадывать товарища. - Пусть не играют. - Играют по глупости. У нас в колонии многие колонисты голодают, не едят сахара, хлеба. Овчаренко из-за этих самых карт ушел из колонии, теперь ходит - плачет, пропадает на толкучке. - Да, с Овчаренко... это нехорошо вышло, - сказал Митягин. Я продолжал: - Выходит так, что в колонии защищать слабого товарища некому. Значит, защита лежит на мне. Я не могу допускать, чтобы ребята голодали и теряли здоровье только потому, что подошла какая-то дурацкая карта. Я этого не допущу. Вот и выбирайте. Мне противно обыскивать ваши спальни, но когда я увидел в городе Овчаренко, как он плачет и погибает, так я решил с вами не церемониться. А если хотите, давайте договоримся, чтобы больше не играть. Можете дать честное слово? Я вот только боюсь... насчет чести у вас, кажется, кишка тонка: Бурун давал слово... Бурун вырвался вперед: - Неправда, Антон Семенович, стыдно вам говорить неправду!.. Если вы будете говорить неправду, тогда нам... Я про карты никакого слова не давал. - Ну, прости, верно, это я виноват, не догадался сразу с тебя и на карты взять слово, потом еще на водку... - Я водки не пью. - Ну, добре, кончено. Теперь как же? Вперед медленно выдвигается Карабанов. Он неотразимо ярок, грациозен и, как всегда, чуточку позирует. От него несет выдержанной в степях воловьей силой, и он как будто ее нарочно сдерживает. - Хлопцы, тут дело ясное. Товарищей обыгрывать нечего. Вы хоть обижайтесь, хоть что, я буду против карт. Так и знайте, ни в чем не засыплю, а за карты засыплю, а то и сам возьму за вязы, трохы подержу. Потому что я бачив Овчаренко, когда он уходил, - можно сказать, человека в могилу загоняем: Овчаренко, сами знаете, без воровского хисту22. Обыграли его Бурун с Раисой. Я считаю: нехай идут и шукают, и пусть не приходят, пока не найдут. Бурун горячо согласился. - Только на биса мне Раиса? Я и сам найду. Хлопцы заговорили все сразу. Всем было по сердцу найденное соглашение. Бурун собственноручно конфисковал все карты и бросил в ведро. Калина Иванович весело отбирал сахар: - Вот спасибо! Экономию сделали. Из спальни меня проводил Митягин: - Мне уйти из колонии? Я ему грустно ответил: - Нет, чего ж, поживи еще. - Все равно красть буду. - Ну и черт с тобой, кради. Не мне пропадать, а тебе. Он испуганно отстал. На другое утро Бурун отправился в город искать Овчаренко. Хлопцы тащили за ним Раису. Карабанов ржал на всю колонию и хлопал Буруна по плечам: - Эх, есть еще лыцари на Украине! Задоров выглядывал из кузницы и скалил зубы. Он обратился ко мне, как всегда по-приятельски: - Сволочной народ, а жить с ними можно. - А ты кто? - спросил его свирепо Карабанов. - Бывший потомственный скокарь, а теперь кузнец трудовой колонии имени Максима Горького, Александр Задоров, - вытянулся он. - Вольно! - грассируя, сказал Карабанов и гоголем прошелся мимо кузницы. К вечеру Бурун привел Овчаренко, счастливого и голодного. 10. "ПОДВИЖНИКИ СОЦВОСА" Таковых, считая в том числе и меня, было пятеро. Называли нас в то время "подвижниками соцвоса". Сами мы не только так никогда себя не называли, но никогда и не думали, что мы совершаем подвиг. Не думали так в начале существования колонии, не думали и тогда, когда колония праздновала свою восьмую годовщину. Говоря о подвижничестве, имели в виду не только работников колонии имени Горького, поэтому в глубине души мы считали эти слова крылатой фразой, необходимой для поддержания духа работников детских домов и колоний. В то время много было подвига в советской жизни, в революционной борьбе, а наша работа слишком была скромна и в своих выражениях и в своей удаче. Люди мы были самые обычные, и у нас находилась пропасть разнообразных недостатков. И дела своего мы, собственно говоря, не знали: наш рабочий день полон был ошибок, неуверенных движений, путаной мысли. А впереди стоял бесконечный туман, в котором с большим трудом мы различали обрывки контуров будущей педагогической жизни. О каждом нашем шаге можно было сказать что угодно, настолько наши шаги были случайны. Ничего не было бесспорного в нашей работе. А когда мы начинали спорить, получалось еще хуже: в наших спорах почему-то не рождалась истина. Были у нас только две вещи, которые не вызывали сомнений; наша твердая решимость не бросать дела, довести его до какого-то конца, пусть даже и печального. И было еще вот это самое "бытие" - у нас в колонии и вокруг нас. Когда в колонию приехали Осиповы, они очень брезгливо отнеслись к колонистам. По нашим правилам, дежурный воспитатель обязан был обедать вместе с колонистами. И Иван Иванович и его жена решительно мне заявили, что они обедать с колонистами за одним столом не будут, потому что не могут пересилить своей брезгливости. Я им сказал: - Там будет видно. В спальне во время вечернего дежурства Иван Иванович никогда не садился на кровать воспитанника, а ничего другого здесь не было. Так он и проводил свое вечернее дежурство на ногах. Иван Иванович и его жена говорили мне: - Как вы можете сидеть на этой постели! Она же вшивая. Я им говорил: - Это ничего, как-нибудь образуется: вши выведутся, или еще как-нибудь... Через три месяца Иван Иванович не только уплетал за одним столом с колонистами, но даже потерял привычку приносить с собой собственную ложку, а брал обыкновенную деревянную из общей кучи на столе и проводил по ней для успокоения пальцами. А вечером в спальне в задорном кружке хлопцев Иван Иванович сидел на кровати и играл в вора и доносчика". Игра состояла в том, что всем играющим раздавались билетики с надписями "вор", "доносчик", "следователь", "судья", "кат"23 и так далее. Доносчик объявлял о выпавшем на его долю счастье, брал в руки жгут и старался угадать, кто вор. Все протягивали к нему руки, и из них нужно было ударом жгута отметить воровскую руку. Обычно он попадал на судью или следователя, и эти обиженные его подозрением честные граждане колотили доносчика по вытянутой руке согласно установленному тарифу за оскорбление. Если за следующим разом доносчик все-таки угадывал вора, его страдания прекращались, и начинались страдания вора. Судья приговаривал: пять горячих, десять горячих, пять холодных. Кат брал в руки жгут, и совершалась казнь. Так как роли играющих все время менялись, и вор в следующем туре превращался в судью или ката, то вся игра имела главную прелесть в чередовании страдания и мести. Свирепый судья или безжалостный кат, делаясь доносчиком или вором, получал сторицею и от действующего судьи и от действующего ката, которые теперь вспоминали ему все приговоры и все казни. Екатерина Григорьевна и Лидия Петровна тоже играли в эту игру с хлопцами, но хлопцы относились к ним по-рыцарски: назначали в случае воровства три-четыре холодных, кат делал во время казни самые нежные рожи и только поглаживал жгутом нежную женскую ладонь. Играя со мной, ребята в особенности интересовались моей выдержкой, поэтому мне ничего другого не оставалось, как бравировать. В качестве судьи я назначал ворам такие нормы, что даже каты приходили в ужас, а когда мне приходилось приводить в исполнение приговоры, я заставлял жертву терять чувство собственного достоинства и кричать: - Антон Семенович, нельзя же так! Но зато и мне доставалось: я всегда уходил домой с опухшей левой рукой; менять руки считалось неприличным, а правая рука нужна была мне для писания. Иван Иванович малодушно демонстрировал женскую линию тактики, и ребята к нему относились сначала деликатно. Я сказал как-то Ивану Ивановичу, что такая политика неверна: наши хлопцы должны расти выносливыми и смелыми. Они не должны бояться опасностей, тем более физического страдания. Иван Иванович со мной не согласился. Когда в один из вечеров я оказался в одном круге с ним, я в роли судьи приговорил его к двенадцати горячим, а в следующем туре, будучи катом, безжалостно дробил его руку свистящим жгутом. Он обозлился и отомстил мне. Кто-то из моих "корешков" не мог оставить такое поведение Ивана Ивановича без возмездия и довел его до перемены руки. Иван Иванович в следующий вечер пытался увильнуть от участия в "этой варварской игре", но общая ирония колонистов пристыдила его, и в дальнейшем Иван Иванович с честью выдерживал испытание, не подлизывался, когда бывал судьей, и не падал духом в роли доносчика или вора. Часто Осиповы жаловались, что много вшей приносят домой. Я сказал им: - Со вшами нужно бороться" не дома, а в спальнях... Мы и боролись. С большими усилиями мы добились двух смен белья, двух костюмов. Костюмы эти составляли "латку на латке", как говорят украинцы, но все же они выпаривались, и насекомых оставалось в них минимальное количество. Вывести их совершенно нам удалось не так скоро благодаря постоянному прибытию новеньких, общению с селянами и другим причинам. Официальным образом работа воспитателей делилась на главное дежурство, рабочее дежурство и вечернее дежурство. Кроме того, по утрам воспитатели занимались в школе. Главное дежурство представляло собой каторгу от пяти часов утра до звонка "спать". Главный дежурный руководил всем днем, контролировал выдачу пищи, следил за выполнением работы, разбирал всякие конфликты, мирил драчунов, уговаривал протестантов, выписывал продукты и проверял кладовую Калины Ивановича, следил за сменой белья и одежды. Работы главному дежурному было так много, что уже в начале второго года в помощь воспитателю стали дежурить старшие колонисты, надевая красные повязки на левый рукав. Рабочий дежурный воспитатель просто принимал участие в какой-нибудь работе, обыкновенно там, где работало больше всего колонистов или где было больше новеньких. Участие воспитателя в работе было участием реальным, иначе в наших условиях было бы невозможно. Воспитатели работали в мастерских, на заготовках дров, в поле и в огороде, по ремонту. Вечернее дежурство оказалось скоро простой формальностью: вечером в спальнях собирались все воспитатели - и дежурные и недежурные. Это не было тоже подвигом: нам некуда было пойти, кроме спален колонистов. В наших пустых квартирах было и неуютно и немного страшно по вечерам при свете наших ночников, а в спальнях после вечернего чая нас с нетерпением ожидали знакомые остроглазые веселые рожи колонистов с огромными запасами всяких рассказов, небылиц и былей, всяких вопросов: злободневных, философских, политических и литературных, с разными играми, начиная от "кота и мышки" и кончая "вором и доносчиком". Тут же разбирались и разные случаи нашей жизни, подобные вышеописанным, перемывались косточки соседей-хуторян, проектировались детали ремонта и будущей нашей счастливой жизни во второй колонии. Иногда Митягин рассказывал сказки. Он был удивительный мастер на сказки, рассказывал их умеючи, с элементами театральной игры и богатой мимикой. Митягин любил малышей, и его сказки доставляли им особенное наслаждение. В его сказках почти не было чудесного: фигурировали глупые мужики и умные мужики, растяпы-дворяне и хитроумные мастеровые, удачливые, смелые воры и одураченные полицейские, храбрые, победительные солдаты и тяжелые, глуповатые попы. Вечерами в спальнях мы часто устраивали общие чтения. У нас с первого дня образовалась библиотека, для которой книги я покупал и выпрашивал в частных домах. К концу зимы у нас были почти все классики и много специальной политической и сельскохозяйственной литературы. Удалось собрать в запущенных складах губнаробраза много популярных книжек по разным отраслям знания. Читать книги любили многие колонисты, но далеко не все умели осиливать книжку. Поэтому мы и вели общие чтения вслух, в которых обыкновенно участвовали все. Читали либо я, либо Задоров, обладавший прекрасной дикцией. В течение первой зимы мы прочитали многое из Пушкина, Короленко, Мамина-Сибиряка, Вересаева и в особенности Горького. Горьковские вещи в нашей среде производили сильное, но двойственное впечатление. Карабанов, Таранец, Волохов и другие восприимчивее были к горьковскому романтизму и совершенно не хотели замечать горьковского анализа. Они с горящими глазами слушали "Макара Чудру", ахали и размахивали кулаками перед образом Игната Гордеева и скучали над трагедией "Деда Архипа и Леньки". Карабанову в особенности понравилась сцена, когда старый Гордеев смотрит на уничтожение ледоходом своей "Боярыни" Семен напрягал все мускулы лица и голосом трагика восхищался: - Вот это человек! Вот если бы такие все люди были! С таким же восторгом он слушал историю гибели Ильи в повести "Трое". - Вот молодец, так молодец! Вот это смерть: головою об камень... Митягин, Задоров, Бурун снисходительно посмеивались над восторгом наших романтиков и задирали их за живое: - Слушаете, олухи, а ничего не слышите. - Я не слышу? - А то слышишь? Ну, чего такого хорошего - головою об камень? Илья этот самый - дурак и слякоть... Какая-то там баба скривилась на него, так он и слезу пустил. Я на его месте еще б одного купца задавил, их всех давить нужно, и твоего Гордеева тоже. Обе стороны сходились только в оценке Луки "На дне". Карабанов вертел башкой: - Нет, такие старикашки - вредные. Зудит-зудит, а потом взял и смылся, и нет его. Я таких тоже знаю. - Лука этот умный, стерва, - говорит Митягин, - Ему хорошо, он все понимает, так он везде свое возьмет: там схитрит, там украдет, а там прикинется добрым. Так и живет. Сильно поразили всех "Детство" и "В людях". Их слушали, затаив дыхание, и просили читать "хоть до двенадцати". Сначала не верили мне, когда я рассказал действительную историю жизни Максима Горького, были ошеломлены этой историей и внезапно увлеклись вопросом: - Значит, выходит, Горький вроде нас? Вот, понимаешь, здорово! Этот вопрос их волновал глубоко и радостно. Жизнь Максима Горького стала как будто частью нашей жизни. Отдельные ее эпизоды сделались у нас образцами для сравнений, основаниями для прозвищ, транспарантами для споров, масштабами для измерения человеческой ценности. Когда в трех километрах от нас поселилась детская колония имени В. Г. Короленко, наши ребята недолго им завидовали. Задоров сказал: - Маленьким этим как раз и хорошо называться Короленками. А мы - Горькие. И Калина Иванович был того же мнения: - Я Короленко этого видав и даже говорив с ним: вполне приличный человек. А вы, конечно, и теорехтически босяки и прахтически. Мы стали называться колонией имени Горького без всякого официального постановления и утверждения. Постепенно в городе привыкли к тому, что мы так себя называем, и не стали протестовать против наших новых печатей и штемпелей с именем писателя. К сожалению, списаться с Алексеем Максимовичем мы не смогли так скоро, потому что никто в нашем городе не знал его адреса. Только в 1925 году в одном иллюстрированном еженедельнике мы прочитали статью о жизни Горького в Италии; в статье была приведена итальянская транскрипция его имени: Massimo Gorky. Тогда наудачу мы послали ему первое письмо с идеально лаконическим адресом: Italia. Massimo Gorky. Горьковскими рассказами и горьковской биографией увлекались и старшие и малыши, несмотря на то, что малыши почти все были неграмотны. Малышей, в возрасте от десяти лет, у нас было человек двенадцать. Все это был народ живой, пронырливый, вороватый на мелочи и вечно донельзя измазанный. Приходили в колонию они всегда в очень печальном состоянии: худосочные, золотушные, чесоточные. С ними без конца возилась Екатерина Григорьевна, добровольная наша фельдшерица и сестра милосердия. Они всегда липли к ней, несмотря на ее серьезность. Она умела их журить по-матерински, знала все их слабости, никому не верила на слово (я никогда не был свободен от этого недостатка), не пропускала ни одного преступления и открыто возмущалась всяким безобразием. Но зато она замечательно умела самыми простыми словами, с самым человеческим чувством поговорить с пацаном о жизни, о его матери, о том, что из него выйдет - моряк или красный командир, или инженер; умела понимать всю глубину той страшной обиды, какую проклятая, глупая жизнь нанесла пацанам. Кроме того, она умела их и подкармливать: втихомолку, разрушая все правила и законы продовольственной части, легко преодолевала одним ласковым словом свирепый педантизм Калины Ивановича. Старшие колонисты видели эту связь между Екатериной Григорьевной и пацанами, не мешали ей и благодушно, покровительственно всегда соглашались исполнить небольшую просьбу Екатерины Григорьевны: посмотреть, чтобы пацан искупался как следует, чтобы намылился как нужно, чтобы не курил, не рвал одежды, не дрался с Петькой и так далее. В значительной мере благодаря Екатерине Григорьевне в нашей колонии старшие ребята всегда любили пацанов, всегда относились к ним, как старшие братья: любовно, строго и заботливо. 11. ТРИУМФАЛЬНАЯ СЕЯЛКА Все больше и больше становилось ясным, что в первой колонии нам хозяйничать трудно. Все больше и больше наши взоры обращались ко второй колонии, туда, на берега Коломака, где так буйно весной расцветали сады и земля лоснилась матерым черноземом. Но ремонт второй колонии подвигался необычайно медленно. Плотники, нанятые за гроши, способны были строить деревенские хаты, но становились в тупик перед каким-нибудь сложным перекрытием. Стекла мы не могли достать ни за какие деньги, да и денег у нас не было. Два-три крупных дома были все-таки приведены в приличный вид уже к концу лета, но в них нельзя было жить, потому что они стояли без стекол. Несколько маленьких флигелей мы отремонтировали до конца, но там поселились плотники, каменщики, печники, сторожа. Ребят переселять смысла не было, так как без мастерских и хозяйства им делать было нечего. Колонисты бывали во второй колонии ежедневно, значительную часть работы исполняли они. Летом десяток ребят жил в шалашах, работая в саду. Они присылали в первую колонию целые возы яблок и груш. Благодаря им трепкинский сад принял если не вполне культурный, то, во всяком случае, приличный вид. Жители села Гончаровки были очень расстроены появлением среди трепкинских руин новых хозяев, да еще столь мало почтенных, оборванных и ненадежных. Наш ордер на шестьдесят десятин неожиданно для меня оказался ордером почти дутым: вся земля Трепке, в том числе и наш участок, была уже с семнадцатого года распахана крестьянами. В городе на наше недоумение улыбнулись: - Если ордер у вас, то и земля, значит, ваша: выезжайте и работайте. Но Сергей Петрович Гречаный, председатель сельсовета, был другого мнения: - Вы понимаете, что значит, когда трудящий крестьянин получил землю по всем правильностям закона. Так он, значит, и буде пахать. А если кто пишет ордера разные и бумажки, то, безусловно, он против трудящихся нож в спину. И вы лучше не лезьте с этим ордером. Пешеходные дорожки во вторую колонию вели к реке Коломаку, которую нужно было переплывать. Мы устроили на Коломаке свой перевоз и держали всегда дежурного лодочника, колониста. С грузом же и вообще на лошадях во вторую колонию можно было проехать только кружным путем, через гончаровский мост. В Гончаровке нас встречали достаточно враждебно. Парубки при виде нашего небогатого выезда насмехались: - Эй, вы, ободранцы! Вы нам вшей намосту не трусите! Даром сюда лазите: все одно выженым24 з Трепке. Мы осели в Гончаровке не мирными соседями, а непрошеными завоевателями. И если бы в этой военной позиции мы не выдержали тона, показали бы себя неспособными к борьбе, мы обязательно потеряли бы и землю и колонию. Крестьяне понимали, что спор будет решен не в канцеляриях, а здесь, на полях. Они уже три года пахали трепкинскую землю, у них уже была какая-то давность, на которую они и опирались в своих протестах. Им во что бы то ни стало нужно было продлить эту давность, в этой политике заключалась вся их надежда на успех. Точно так же для нас единственным выходом было как можно скорее приступить к фактическому хозяйству на земле. Летом приехали землемеры намечать наши межи, но выйти в поле с инструментами побоялись, а показали нам на карте, по каким канавам, ярам и зарослям мы должны отсчитать нашу землю. С землемерским актом поехал я в Гончаровку, взяв с собой старших хлопцев. Председатель сельсовета был теперь наш старый знакомый, Лука Семенович Верхола. Он нас встретил очень любезно и предложил садиться, но на землемерский акт даже не посмотрел. - Дорогие товарищи, ничего не могу сделать. Мужички давно пашут, не могу обидеть мужичков. Просите в другом поле. Когда на наши поля крестьяне выехали пахать, я вывесил объявление, что за вспашку нашей земли колония платить не будет. Я сам не верил в значение принимаемых мер, не верил потому, что меня замораживало сознание: землю нужно отнимать у крестьян, у трудящихся крестьян, которым эта земля нужна, как воздух. Но в один из ближайших вечеров в спальне Задоров подвел ко мне постороннего селянского юношу. Задоров был чем-то сильно возбужден. - Вот вы послушайте его, вы только послушайте! Карабанов в тон ему выделывал какие-то гопаковские па и орал на всю спальню: - О! Дайте мне сюда Верхолу! Колонисты обступили нас. Юноша оказался комсомольцем с Гончаровки. - Много комсомольцев на Гончаровке? - Нас только три человека. - Только три? - Вы знаете, нам очень трудно, - сказал он. - Село кулацкое, хутора, знаете, верх ведут. Ребята послали к вам - перебирайтесь скорийше, куда дело пойдет, ого! У вас же хлопци - боевые хлопци. Як бы нам таких! - Да вот с землей беда. - Ось же я про землю и пришел. Берите силою. Не смотрите на этого рыжего черта - Луку. Вы знаете, у кого та земля, что вам назначена? - Ну? - Кажи, кажи, Спиридон! Спиридон начал загибать пальцы: - Гречаный Андрий Карпович... - Дед Андрий? Так он же здесь имеет поле. - Як бачите... Гречаный Петро, Гречаный Оноприй, Стомуха, той, шо биля церквы... ага, Серега... Стомуха Явтух та сам Лука Семенович. От и все. Шесть человек. - Да что вы говорите! Как же это случилось? А комнезам ваш где? - Комнезам у нас маленький. Комнезаму заткнуть рот самогонкой тай годи. А случилось так: земля ж та осталась при усадьбе, собирались же там что-то делать. А сельсовет свой, поразбирали. Тай годи! - Ну, теперь дело пойдет веселей! - закричал Карабанов. - Держись, Лука! В начале сентября я возвращался из города. Было часа два дня. Трехэтажный наш шарабан не спеша подвигался вперед, сонно журчал рассказ Антона о характере Рыжего. Я и слушал его и думал о разных колонистских вопросах. Вдруг Братченко замолчал, пристально глянул вдаль по дороге, приподнялся, хлестнул по лошади, и мы со страшным грохотом понеслись по мостовой. Антон колотил Рыжего, чего с ним никогда не бывало, и что-то кричал мне. Я наконец разобрал, в чем дело. - Наши... с сеялкой! У поворота в колонию мы чуть не столкнулись с летящей карьером, издающей странный жестяной звук сеялкой. Пара гнедых лошадок в беспамятстве перла вперед, напуганная треском непривычной для них колесницы. Сеялка с грохотом скатилась с каменной мостовой, зашуршала по песку и вновь загремела уже по нашей дороге в колонию. Антон нырнул с шарабана на землю и погнался за сеялкой, бросив вожжи мне на руки. На сеялке, на концах натянутых вожжей, каким-то чудом держались Карабанов и Приходько. Насилу Антон остановил странный экипаж. Карабанов, захлебываясь от волнения и утомления, рассказал нам о совершившихся событиях: - Мы кирпичи складывали на дворе. Смотрим, выехали, важно так, сеялка и человек пять народу. Мы до них: забирайтесь, говорим. А нас четверо: был еще Чобот и... кто ж? - Сорока, - сказал Приходько. - Ага, и Сорока. Забирайтесь, говорю, все равно сеять не будете. А там черный такой, мабуть цыган... та вы его знаете, бац кнутом Чобота! Ну, Чобот ему в зубы. Тут, смотрим, Бурун летит с палкой. Я хватил коня за уздечку, а председатель меня за грудки... - Какой председатель? -Да какой же? Наш - рыжий, Лука Семенович. Ну, Приходько его как брыкнет сзади, он и покатился прямо в рылю носом. Я кажу Приходьку: сидай сам на сеялку - и пайшли и пайшли! В Гончаровку вскочили, там парубки на дороге, так куды?.. Я по коням, так галопом и вынесли на мост, а тут уже на мостовую выехали... Там осталось наших трое, мабуть их здорово дядьки помолотили. Карабанов весь трепетал от победного восторга. Приходько невозмутимо скручивал цигарку и улыбался. Я представил себе дальнейшие главы этой занимательной повести: комиссии, допросы, выезды... - Черт бы вас побрал, опять наварили каши! Карабанов был несказанно обескуражен моим недовольным видом: - Так они ж первые... - Ну, хорошо, поезжайте в колонию, там разберем. В колонии нас встретил Бурун. На его лбу торчал огромный синяк, и ребята хохотали вокруг него. Возле бочки с водой умывались Чобот и Сорока. Карабанов схватил Буруна за плечи: - Що, втик? От молодец! - Они за сеялкой бросились, а потом увидели, что ихнее не варит, так за нами. Ой, и бежали ж! - А они где? - Мы в лодке переплыли, так они на берегу ругались. Мы их там и бросили. - Ребята остались в колонии? - спросил я. - Там пацаны: Тоська и еще двое. Тех не тронут. Через час в колонию пришли Лука Семенович и двое селян. Хлопцы встретили их приветливо: - Что, за сеялкой? В кабинете нельзя было повернуться от толпы заинтересованных граждан. Положение было затруднительным. Лука Семенович уселся за стол и начал: - Позовите тех хлопцев, которые вот избили меня и еще двух человек. - Вот что, Лука Семенович, - сказал я ему. - Если вас избили, жалуйтесь, куда хотите. Сейчас я никого звать не буду. Скажите, что еще вам нужно и чего вы пришли в колонию. - Вы, значит, отказываетесь позвать? - Отказываюсь. - Ага! Значит, отказываетесь? Значит, будем разговаривать в другом месте. - Хорошо. - Кто отдаст сеялку? - Кому? - А вот хозяину. Он показал на человека с цыганским лицом, черного, кудлатого и сумрачного. - Это ваша сеялка? - Моя. - Так вот что: сеялку я отправлю в район милиции, как захваченную во время самовольного выезда на чужое поле, а вас прошу назвать свою фамилию. - Моя фамилия? Гречаный Оноприй. На какое чужое поле? Мое поле. И было мое... - Ну, об этом не здесь разговор. Сейчас мы составим акт о самовольном выезде и об избиении воспитанников, работавших на поле. Бурун выступил вперед: - Это тот самый, что меня чуть не убил. - Та кому ты нужен?.. Убивать тебя? Хай ты сказився! Беседа в таком стиле затянулась надолго. Я уже успел забыть, что пора обедать и ужинать, уже в колонии прозвонили спать, а мы сидели с селянами и то мирно, то возбужденно-угрожающе, то хитроумно-иронически беседовали. Я держался крепко, сеялки не отдавал и требовал составления акта. К счастью, у селян не было никаких следов драки, колонисты же козыряли синяками и царапинами. Решил дело Задоров. Он хлопнул ладонью по столу и произнес такую речь: - Вы бросьте, дядьки! Земля наша, и с нами вы лучше не связывайтесь. На поле мы вас не пустим. Нас пятьдесят человек, и хлопцы боевые. Лука Семенович долго думал, наконец погладил свою бороду и крякнул: - Да... Ну, черт с вами! Заплатите хоть за вспашку. - Нет, - сказал я холодно. - Я предупреждал. Еще молчание. - Ну что ж, давайте сеялку. - Подпишите акт землемеров. - Та... давайте акт. Осенью мы все-таки сеяли жито во второй колонии. Агрономами были все. Калина Иванович мало понимал в сельском хозяйстве, остальные понимали еще меньше, но работать за плугом и за сеялкой была у всех охота, кроме Братченко. Братченко страдал и ревновал, проклинал и землю и жито, и наши увлечения: - Мало им хлеба, жита захотели! Восемь десятин в октябре зеленели яркими всходами. Калина Иванович с гордостью тыкал палкой с резиновым наперстком на конце куда-то в восточную часть неба и говорил: - Надо, знаешь, там, чачавыцю посеять. Хорошая вещь - чачавыця. Рыжий с Бандиткой трудились над яровым клином, а Задоров по вечерам возвращался усталый и пыльный. - Ну его к бесу, трудная эта граковская работа. Пойду опять в кузницу. Снег захватил нас на половине работы. Для первого раза это было сносно. 12. БРАТЧЕНКО И РАЙПРОДКОМИССАР Развитие нашего хозяйства шло путем чудес и страданий. Чудом удалось Калине Ивановичу выпросить при каком-то расформировании старую корову, которая, по словам Калины Ивановича, была "яловая от природы"; чудом достали в далеком от нас ультрахозяйственном учреждении не менее старую - вороную кобылу, брюхатую, припадочную и ленивую; чудом появились в наших сараях возы, арбы и даже фаэтон. Фаэтон был для парной запряжки, очень красивый по тогдашним нашим вкусам и удобный, но никакое чудо не могло помочь нам организовать для этого фаэтона соответствующую пару лошадей. Нашему старшему конюху, Антону Братченко, занявшему этот пост после ухода Гуда в сапожную мастерскую, человеку очень энергичному и самолюбивому, много пришлось пережить неприятных минут, восседая на козлах замечательного экипажа, но в запряжке имея высокого худощавого Рыжего и приземистую кривоногую Бандитку, как совершенно незаслуженно окрестил Антон вороную кобылу. Бандитка на каждом шагу спотыкалась, иногда падала на землю, и в таких случаях нашему богатому выезду приходилось заниматься восстановлением нарушенного благополучия посреди города, под насмешливые реплики извозчиков и беспризорных. Антон часто не выдерживал насмешек и вступал в жестокую битву с непрошеными зрителями, чем еще более дискредитировал конюшенную часть колонии имени Горького. Антон Братченко ко всякой борьбе был страшно охоч, умел переругиваться с любым противником, и для этого дела у него был изрядный запас словечек, оскорбительных полутонов и талантов физиономических. Антон не был беспризорным. Отец его служил в городе пекарем, была у него и мать, и он был единственным сыном у этих почтенных родителей. Но с малых лет Антон возымел отвращение к пенатам, дома бывал только ночью и свел крупное знакомство с беспризорными и ворами в городе. Он отличился в нескольких смелых и занятных приключениях, несколько раз попадал в допр и наконец очутился в колонии. Ему было всего пятнадцать лет, был он хорош собой, кучеряв, голубоглаз, строен. Антон был невероятно общителен и ни одной минуты не мог пробыть в одиночестве. Где-то он выучился грамоте и знал напролет всю приключенческую литературу, но учиться ни за что не хотел, и я принужден был силой усадить его за учебный стол. На первых порах он часто уходил из колонии, но через два-три дня возвращался и при этом не чувствовал за собой никакой вины. Стремление к бродяжничеству он и сам старался побороть и меня просил: - Вы со мною построже, пожалуйста, Антон Семенович, а то я обязательно босяком буду. В колонии он никогда ничего не крал, любил отстаивать правду, но совершенно не способен был понять логику дисциплины, которую он принимал лишь постольку, поскольку был согласен с тем или иным положением в каждом отдельном случае. Никакой обязанности в порядках колонии он не признавал и не скрывал этого. Меня он немного боялся, но и мои выговоры никогда не выслушивал до конца, прерывал меня страстной речью, непременно обвиняя своих многочисленных противников в различных неправильных действиях, в подлизывании ко мне, в наговорах, в бесхозяйственности, грозил кнутом отсутствующим врагам, хлопал дверью и, негодующий, уходил из моего кабинета. С воспитателями он был невыносимо груб, но в его грубости всегда было что-то симпатичное, так что наши воспитатели и не оскорблялись. В его тоне не было ничего хулиганского, даже просто неприязненного, настолько в нем всегда преобладала человечески страстная нотка, - он никогда не ссорился из-за эгоистических побуждений. Поведение Антона в колонии скоро стало определяться его влюбленностью в лошадей и в дело конюха. Трудно было понять происхождение этой страсти. По своему развитию Антон стоял гораздо выше многих колонистов, говорил правильным городским языком, только для фасона вставлял украинизмы. Он старался быть подтянутым в одежде, много читал и любил поговорить о книжке. И все это не мешало ему день и ночь толочься в конюшне, вычищать навоз, вечно запрягать и распрягать, чистить шлею или уздечку, плести кнут, ездить в любую погоду в город или во вторую колонию - и всегда жить впроголодь, потому что он никогда не поспевал ни на обед, ни на ужин, и если ему забывали оставить его порцию, он даже и не вспоминал о ней. Свою деятельность конюха он всегда перемежал с непрекращающимися ссорами с Калиной Ивановичем, кузнецами, кладовщиками и обязательно с каждым претендентом на поездку. Приказ запрягать и куда-нибудь ехать он исполнял только после длинной перебранки, наполненной обвинениями в безжалостном отношении к лошадям, воспоминаниями о том, когда Рыжему или Малышу натерли шею, требованиями фуража и подковного железа. Иногда из колонии нельзя было выехать просто потому, что не находилось ни Антона, ни лошадей и никаких следов их пребывания. После долгих поисков, в которых участвовало полколонии, они оказывались или в Трепке, или на соседском лугу. Антона всегда окружал штаб из двух-трех хлопцев, которые были влюблены в Антона в такой же мере, в какой он был влюблен в лошадей. Братченко содержал их в очень строгой дисциплине, и поэтому в конюшне всегда царил образцовый порядок: всегда было убрано, упряжь развешана в порядке, возы стояли правильными шеренгами, над головами лошадей висели дохлые сороки, лошади вычищены, гривы заплетены и хвосты подвязаны. В июне, поздно вечером, прибежали ко мне из спальни: - Козырь заболел, совсем умирает... - Как это - "умирает"? - Умирает: горячий и не дышит. Екатерина Григорьевна подтвердила, что у Козыря сердечный припадок, необходимо сейчас же найти врача. Я послал за Антоном. Он пришел, заранее настроенный против любого моего распоряжения. - Антон, немедленно запрягай, нужно скорее в город - Антон не дал мне кончить. - И никуда я не поеду, и лошадей никуда не дам!.. Целый день гоняли лошадей, - посмотрите, еще и доси не остыли... Не поеду! - За доктором, ты понимаешь? - Наплевать мне на ваших больных! Рыжий тоже болен, так к нему докторов не возят. Я взбеленился: - Немедленно сдай конюшню Опришко! С тобой невозможно работать!.. - Ну и сдам, что ж такого! Посмотрим, как вы с Опришко наездите. Вам кто ни наговорит, так вы верите: болен, умирает. А на лошадей никакого внимания, - пусть, значит, дохнут... Ну и пускай дохнут, а я лошадей все равно не дам. - Ты слышал? Ты уже не старший конюх, сдай конюшню Опришко. Немедленно! - Ну и сдам!.. Пусть кто хочет сдает, а я в колонии жить не хочу. - Не хочешь - и не надо, никто не держит! Антон со слезами в глазах полез в глубокий карман, вытащил связку ключей, положил на стол. В комнату вошел Опришко, правая рука Антона, и с удивлением уставился на плачущего начальника. Братченко с презрением посмотрел на него, хотел что-то сказать, но молча вытер рукавом нос и вышел. Из колонии он ушел в тот же вечер, не зайдя даже в спальню. Когда ехали в город за доктором, видели его шагающим по шоссе; он даже не попросился, чтобы его подвезли, а на приглашение отмахнулся рукой. Через два дня вечером ко мне в комнату ввалился плачущий, - с окровавленным лицом Опришко. Не успел я расспросить, в чем дело, прибежала вконец расстроенная Лидия Петровна, дежурная по колонии. - Антон Семенович, идите в конюшню: там Братченко, просто не понимаю, такое выделывает... По дороге в конюшню мы встретили второго конюха, огромного Федоренко, ревущего на весь лес. - Чего ты? - Да як же... хиба ж можно так? Взяв нарытники и як размахнется прямо по морди... - Кто? Братченко? - Та Братченко ж... В конюшне я застал Антона и еще одного из конюхов за горячей работой. Он неприветливо со мной поздоровался, но, увидев за моей спиной Опришко, забыл обо мне и накинулся на него: - Ты лучше сюда и не заходи, все равно буду бить чересседельником! Ишь, охотник нашелся кататься! Посмотрите, что он с Рыжим наделал! Антон схватил одной рукой фонарь, а другой потащил меня к Рыжему. У коня действительно была отчаянно стерта холка, но на ране уже лежала белая тряпочка, и Антон любовно ее поднял и снова положил на место. - Ксероформом присыпал, - сказал он серьезно. - Все-таки, какое же ты имел право самовольно прийти в конюшню, устраивать здесь расправы, драться?.. - Вы думаете, это ему все? Пусть лучше не попадается мне на глаза: все равно бить буду! В воротах конюшни стояла толпа колонистов и хохотала. Сердиться на Антона у меня не нашлось силы: уж слишком он сам был уверен в своей и лошадиной правоте. - Слушай, Антон, за то, что ты побил хлопцев, отсидишь сегодня вечер под арестом в моей комнате. - Да когда же мне? - Довольно болтать! - закричал я на него. - Ну, ладно, еще и сидеть там где-то... Вечером он, сердитый, сидел у меня и читал книжку. Зимой 1922 года для меня и Антона настали тяжелые дни. Овсяное поле, засеянное Калиной Ивановичем на сыпучем песке без удобрения, почти не дало ни зерна, ни соломы. Луга у нас еще не было. К январю мы оказались без фуража. Кое-как перебивались, выпрашивали то в городе, то у соседей, но и давать нам скоро перестали. Сколько мы с Калиной Ивановичем ни обивали порогов в продовольственных канцеляриях, все было напрасно. Наконец наступила и катастрофа. Братченко со слезами повествовал мне, что лошади второй день без корма. Я молчал. Антон с плачем и ругательствами чистил конюшню, но другой работы у него уже и не было. Лошади лежали на полу, и на это обстоятельство Антон особенно напирал. На другой день Калина Иванович возвратился из города злой и растерянный. - Что ты будешь делать? Не дают... Что делать? Антон стоял у дверей и молчал. Калина Иванович развел руками и глянул на Братченко: - Чи грабить идти, чи што? Что ты будешь делать?.. Ведь животная бессловесная. Антон круто нажал на двери и выскочил из комнаты. Через час мне сказали, что он из колонии ушел. - Куда? - А кто ж его знает!.. Никому ничего не сказал. На другой день он явился в колонию в сопровождении селянина с возом соломы. Селянин был в новом серяке и в хорошей шапке. Воз ладно постукивал хорошо пригнанными втулками, кони лоснились. Селянин признал в Калине Ивановиче хозяина. - Тут хлопец на дороге сказал, что продналог принимается... - Какой хлопец? - Да тут же був... Разом прийшов... Антон выглядывал из конюшни и делал мне какие-то непонятные знаки. Калина Иванович смущенно ухмыльнулся в трубку и отвел меня в сторону. - Что ж ты будешь делать? Давай примем у него этот возик, а там видно будет. Я уж понял, в чем дело. - Сколько здесь? - Да пудов двадцать будет. Я не важил25. Антон появился на месте действия и возразил: - Сам говорил дорогою - семнадцать, а теперь двадцать? Семнадцать пудов. - Сваливайте. Зайдете в канцелярию за распиской. В канцелярии, то есть в небольшом кабинетике, который я для себя к этому времени выкроил среди колонистских помещений, я преступной рукой написал на нашем бланке, что у гражданина Ваця Онуфрия принято в счет причитающегося с него продналога объемного фуража - овсяной соломы - семнадцать пудов. Подпись. Печать. Ваць Онуфрий низко кланялся и за что-то благодарил. Уехал. Братченко весело действовал со всей своей компанией в конюшне и даже пел. Калина Иванович потирал руки и виновато посмеивался: - Вот черт, попадет тебе за эту штуку, но что ж ты будешь делать? Не пропадать же животному. Она же государственная, все едино... - А чего это дядько такой веселый уехал? - спросил я у Калины Ивановича. - Да, а как же ты думаешь? То ему в город, на гору ехать, да там еще в очереди стоять, а тут он, паразит, сказал - семнадцать пудов, никто и не проверял, а может, там пятнадцать. Через день к нам во двор въехал воз с сеном. - Ось продналог. Тут Ваць у вас здавав... - А ваша как фамилия? - Та и я ж з Вацив тоже Ваць, Стэпан Ваць. - Сейчас. Пошел я искать Калину Ивановича посоветоваться. На крыльце встретил Антона. - Вот показал дорогу с продналогом, а теперь... - Принимайте, Антон Семенович, оправдаемся. Принимать было нельзя, не принимать тоже нельзя. Почему, спрашивается, у одного Ваця приняли, а другому отказали? - Иди, принимай сено, я пока расписку напишу. И еще приняли мы воза два объемного фуража и пудов сорок овса. Ни жив, ни мертв, ожидал я расправы. Антон внимательно на меня поглядывал и еле-еле улыбался одним углом рта. Зато он перестал сражаться со всеми потребителями транспортной энергии, охотно выполнял все наряды на перевозки и в конюшне работал, как богатырь. Наконец я получил краткий, но выразительный запрос: "Предлагаю немедленно сообщить, на каком основании колония принимает продналог. Райпродкомиссар Агеев" Я даже Калине Ивановичу не сказал о полученной бумажке. И отвечать не стал. Что я мог ответить? В апреле в колонию влетела на паре вороных тачанка, а в мой кабинет - перепуганный Братченко. - Сюда идет, - сказал он, задыхаясь. - Кто это? - Мабуть насчет соломы... Сердитый. Он присел за печкой и притих. Райпродкомиссар был обыкновенный: в кожаной куртке, с револьвером, молодой и подтянутый. - Вы заведующий? - Я. - Вы получили мой запрос? - Получил. - Почему вы не отвечаете? Что это такое, я сам должен ехать! Кто вам разрешил принимать продналог? - Мы принимали продналог без разрешения. Райпродкомиссар соскочил со стула и заорал: - Как это так - "без разрешения"? Вы знаете, чем это пахнет? Вы сейчас будете арестованы, знаете вы это? Я это знал. - Кончайте как-нибудь, - сказал я райпродкомиссару глухо, - ведь я не оправдываюсь и не выкручиваюсь. И не кричите. Делайте то, что вы находите нужным. Он забегал по диагонали моего бедного кабинета. - Черт знает что такое! - бурчал он как будто про себя и фыркал, как конь. Антон вылез из-за печки и следил за сердитым, как горчица, райпродкомиссаром. Неожиданно он низким альтом, как жук, загудел: - Всякий бы не посмотрел, чи продналог, чи что, если четыре дня кони не кормлены. Если бы вашим вороным четыре дня газеты читать, так бы вы влетели в колонию? Агеев остановился, удивленный: - А ты кто такой? Тебе здесь что надо? - Это наш старший конюх, он лицо более или менее заинтересованное, - сказал я. Райпродкомиссар снова забегал по комнате и вдруг остановился против Антона: - У вас хоть заприходовано? Черт знает что!.. Антон прыгнул к моему столу и тревожно прошептал: - Заприходовано ж, Антон Семенович? Засмеялись и я и Агеев. - Заприходовано. - Где вы такого хорошего парня достали? - Сами делаем, - улыбнулся я. Братченко поднял глаза на райпродкомиссара испросил серьезно, приветливо: - Ваших вороных покормить? - Что ж, покорми. 13. ОСАДЧИЙ Зима и весна 1922 года были наполнены страшными взрывами в колонии имени Горького. Они следовали один за другим почти без передышки и в моей памяти сейчас сливаются в какой-то общий клубок несчастья. Однако, несмотря на всю трагичность этих дней, они были днями роста и нашего хозяйства, и нашего здоровья. Как логически совмещались эти явления, я сейчас не могу объяснить, - но совмещались. Обычный день в колонии был и тогда прекрасным днем, полным труда, доверия, человеческого товарищеского чувства и всегда - смеха, шутки, подъема и очень хорошего, бодрого тона. И почти не проходило недели, чтобы какая-нибудь совершенно ни на что не похожая история не бросала нас в глубочайшую яму, в такую тяжелую цепь событий, что мы почти теряли нормальное представление о мире и делались больными людьми, воспринимающими мир воспаленными нервами. Неожиданно у нас открылся антисемитизм. До сих пор в колонии евреев не было. Осенью в колонию был прислан первый еврей, потом один за другим еще несколько. Один из них почему-то раньше работал в губрозыске, и на него первого обрушился дикий гнев наших старожилов. В проявлении антисемитизма я сначала не мог даже различить, кто больше, кто меньше виноват. Вновь прибывшие колонисты были антисемитами просто потому, что нашли безобидные объекты для своих хулиганских инстинктов, старшие же имели больше возможности издеваться и куражиться над евреями. Фамилия первого была Остромухов. Остромухова стали бить по всякому поводу и без всякого повода. Избивать, издеваться на каждом шагу, отнять хороший пояс или целую обувь и дать взамен их негодное рванье, каким-нибудь хитрым способом оставить без пищи или испортить пищу, дразнить без конца, поносить разными словами и, самое ужасное, всегда держать в страхе и презрении, - вот что встретило в колонии не только Остромухова, но и Шнайдера, и Глейсера, и Крайника. Бороться с этим оказалось невыносимо трудно. Все делалось в полной тайне, очень осторожно и почти без риска, потому что евреи прежде всего запугивались до смерти и боялись жаловаться. Только по косвенным признакам, по убитому виду, по молчаливому и несмелому поведению можно было строить догадки, да просачивались самыми отдаленными путями, через дружеские беседы наиболее впечатлительных пацанов с воспитателями неуловимые слухи. Все же совершенно скрыть от педагогического персонала регулярное шельмование целой группы колонистов было нельзя, и пришло время, когда разгул антисемитизма в колонии ни для кого уже секретом не был. Установили и список насильников. Все это были старые наши знакомые: Бурун, Митягин, Волохов, Приходько, но самую заметную роль в этих делах играли двое: Осадчий и Таранец. Живость, остроумие и организационные способности давно выдвинули Таранца в первые ряды колонистов, но приход более старших ребят не давал Таранцу простора. Теперь наклонность к преобладанию нашла выход в пуганье евреев и в издевательствах над ними. Осадчий был парень лет шестнадцати, угрюмый, упрямый, сильный и очень запущенный. Он гордился своим прошлым, но не потому, что находил в нем какие-либо красоты, а просто из упрямства, потому что это его прошлое и никому никакого дела нет до его жизни. Осадчий имел вкус к жизни и всегда внимательно следил за тем, чтобы его день не проходил без радости. К радостям он был очень неразборчив и большей частью удовлетворялся прогулками на село Пироговку, расположенное ближе к городу и населенное полукулаками-полумещанами. Пироговка в то время блистала обилием интересных девчат и самогона: эти предметы и составляли главную радость Осадчего. Неизменным его спутником бывал известный колонистский лодырь и обжора Галатенко. Осадчий носил умопомрачительную холку, которая мешала ему смотреть на свет божий, но, очевидно, составляла важное преимущество в борьбе за симпатии пироговских девчат. Из-под этой холки он всегда угрюмо и, кажется, с ненавистью поглядывал на меня во время моих попыток вмешаться в его личную жизнь: я не позволял ему ходить на Пироговку и настойчиво требовал, чтобы он больше интересовался колонией. Осадчий сделался главным инквизитором евреев. Осадчий едва ли был антисемитом. Но его безнаказанность и беззащитность евреев давали ему возможность блистать в колонии первобытным остроумием и геройством. Поднимать явную, открытую борьбу против шайки наших изуверов нужно было осмотрительно: она грозила тяжелыми расправами прежде всего для евреев; такие, как Осадчий, в крайнем случае не остановились бы и перед ножом. Нужно было или действовать исподволь и очень осторожно, или прикончить дело каким-нибудь взрывом. Я начал с первого. Мне нужно было изолировать Осадчего и Таранца. Карабанов, Митягин, Приходько, Бурун относились ко мне хорошо, и я рассчитывал на их поддержку. Но самое большее, что мне удалось, - это уговорить их не трогать евреев. - От кого их защищать? От всей колонии? - Не ври, Семен. Ты знаешь - от кого. - Что с того, что я знаю? Я пойду на защиту, так не привяжу к себе Остромухова, - все равно поймают и набьют еще хуже. Митягин сказал мне прямо: - Я за это дело не берусь - не с руки, а трогать не буду: они мне не нужны. Задоров больше всех сочувствовал моему положению, но он не умел вступить в прямую борьбу с такими, как Осадчий. - Тут как-то нужно очень круто повернуть, не знаю. Да от меня все это скрывают, как и от вас. При мне никого не трогают. Положение с евреями становилось тем временем все тяжелее. Их уже можно было ежедневно видеть в синяках, но при опросе они отказывались назвать тех, кто их избивает. Осадчий ходил по колонии гоголем и вызывающе посматривал на меня и на воспитателей из-под своей замечательной холки. Я решил идти напролом и вызвал его в кабинет. Он решительно все отрицал, но всем своим видом показывал, что отрицает только из приличия, а на самом деле ему безразлично, что я о нем думаю. - Ты избиваешь их каждый день. - Ничего подобного, - говорил он неохотно. Я пригрозил отправить его из колонии. - Ну что ж. И отправляйте! Он очень хорошо знал, какая это длинная и мучительная история - отправить из колонии. Нужно было долго хлопотать об этом в комиссии, представлять всякие опросы и характеристики, раз десять послать самого Осадчего на допрос да еще разных свидетелей. Для меня, кроме того, не сам по себе Осадчий был занятен. На его подвиги взирала вся колония, и многие относились к нему с одобрением и с восхищением. Отправить его из колонии значило бы законсервировать эти симпатии в виде постоянного воспоминания о пострадавшем герое Осадчем, который ничего не боялся, никого не слушал, бил евреев, и его за это "засадили". Да и не один Осадчий орудовал против евреев: Таранец не был так груб, как Осадчий, но гораздо изобретательнее и тоньше. Он никогда их не бил и на глазах у всех относился к евреям даже нежно, но по ночам закладывал тому или другому между пальцами ног бумажки и поджигал их, а сам укладывался в постель и представлялся спящим. Или, достав машинку, уговаривал какого-нибудь дылду вроде Федоренко остричь Шнайдеру полголовы, а потом имитировать, что машинка испорчена, и куражиться над бедным мальчиком, когда тот ходит за ним и просит со слезами окончить стрижку. Спасение во всех этих бедах пришло самым неожиданным и самым позорным образом. Однажды вечером отворилась дверь моего кабинета, и Иван Иванович ввел Остромухова и Шнайдера, обоих окровавленных, плюющих кровью, но даже не плачущих от привычного страха. - Осадчий? - спросил я. Дежурный рассказал, что Осадчий за ужином приставал к Шнайдеру, бывшему дежурным по столовой, заставлял его переменять порцию, подавать другой хлеб, и, наконец, за то, что Шнайдер, подавая суп, нечаянно наклонил тарелку и коснулся пальцами супа, Осадчий вышел из-за стола и при дежурном и при всей колонии ударил Шнайдера по лицу. Шнайдер, пожалуй, и промолчал бы, но дежурство оказалось не из трусливых, да у нас никогда и не было драк при дежурном. Иван Иванович приказал Осадчему выйти из столовой и пойти ко мне доложить. Осадчий из столовой направился к дверям, но в дверях остановился и сказал: - Я к завколу пойду, но раньше этот жид у меня попоет! Здесь произошло небольшое чудо. Остромухов, бывший всегда самым беззащитным из евреев, вдруг выскочил из-за стола и бросился к Осадчему: - Я тебе не дам его бить! Все это кончилось тем, что тут же, в столовой, Осадчий избил Остромухова, а выходя, заметил притаившегося в сенях Шнайдера и ударил его так сильно, что у того выскочил зуб. Ко мне Осадчий идти отказался. В моем кабинете Остромухов и Шнайдер размазывали кровь по лицам грязными рукавами клифтов, но не плакали и, очевидно, прощались с жизнью. Я тоже был уверен, что если сейчас не разрешу до конца все напряжение, то евреям нужно будет немедленно спасаться бегством или приготовиться к настоящим мукам. Меня подавляло и прямо замораживало то безразличие к побоям в столовой, которое проявили все колонисты, даже такие, как Задоров. Я вдруг почувствовал, что сейчас я так же одинок, как в первые дни колонии. Но в первые дни я и не оживал поддержки и сочувствия ниоткуда, это было естественное и заранее учтенное одиночество, а теперь я уже успел избаловаться и привыкнуть к постоянному сотрудничеству колонистов. В кабинете вместе с потерпевшими находилось несколько человек. Я сказал одному из них: - Позови Осадчего. Я был почти уверен, что Осадчий закусил удила и откажется прийти, и твердо решил в крайнем случае привести его сам, хотя бы и с револьвером. Но Осадчий пришел, ввалился в кабинет в пиджаке внакидку, руки в карманах, по дороге двинул стулом. Вместе с ним пришел и Таранец. Таранец делал вид, что все это страшно интересно и он пришел только потому, что ожидается занимательное представление. Осадчий глянул на меня через плечо и спросил: - Ну, я пришел... Чего? Я показал ему на Остромухова и Шнайдера: - Это что такое? - Ну, что ж такое! Подумаешь!.. Два жидка. Я думал, вы что покажете. И вдруг педагогическая почва с треском и грохотом провалилась подо мною. Я очутился в пустом пространстве. Тяжелые счеты, лежавшие на моем столе, вдруг полетели в голову Осадчего. Я промахнулся, и счеты со звоном ударились в стену и скатились на пол. В полном беспамятстве я искал на столе что-нибудь тяжелое, но вдруг схватил в руки стул и ринулся с ним на Осадчего. Он в панике шарахнулся к дверям, но пиджак свалился с его плеч на пол, и Осадчий, запутавшись в нем, упал. Я опомнился, кто-то взял меня за плечи. Я оглянулся, - на меня смотрел Задоров и улыбался: - Не стоит того эта гадина! Осадчий сидел на полу и начинал всхлипывать. На окне притаился бледный Таранец, у него дрожали губы. - Ты тоже издевался над этими ребятами! Таранец сполз с подоконника. - Даю честное слово, никогда больше не буду! - Вон отсюда! Он вышел на цыпочках. Осадчий, наконец, поднялся с полу, держа пиджак в руке, а другой рукой ликвидировал последний остаток своей нервной слабости - одинокую слезу на грязной щеке. Он смотрел на меня спокойно, серьезно. - Четыре дня отсидишь в сапожной на хлебе и на воде. Осадчий криво улыбнулся и, не задумываясь, ответил: - Хорошо, я отсижу. На второй день ареста он вызвал меня в сапожную и попросил: - Я не буду больше, простите. - О прощении будет разговор, когда отсидишь свой срок. Отсидев четыре дня, он уже не просил прощения, а заявил угрюмо: - Я ухожу из колонии. - Уходи. - Дайте документ. - Никаких документов! - Прощайте! - Будь здоров. 14. ЧЕРНИЛЬНИЦЫ ПО-СОСЕДСКИ Куда ушел Осадчий, мы не знали. Говорили, что он отправился в Ташкент, потому что там все дешево и можно прожить весело, другие говорили, что у Осадчего в нашем городе дядя, а третьи поправляли, что не дядя, а знакомый извозчик. Я никак не мог прийти в себя после нового педагогического падения. Колонисты приставали ко мне с вопросами, не слышал ли я чего-нибудь об Осадчем. - Да что вам Осадчий? Чего вы так беспокоитесь? - Мы не беспокоимся, - сказал Карабанов, - а только лучше, если бы он был здесь. Вам было б лучше... - Не понимаю. Карабанов глянул на меня мефистофельским глазом: - Мабуть, нехорошо у вас там, на душе... Я на него раскричался: - Убирайтесь от меня с вашими душевными разговорами! Вы что вообразили? Уже и душа в вашем распоряжении?.. Карабанов тихонько отошел от меня. В колонии звенела жизнь, я слышал здоровый и бодрый тон колонии, под моим окном звучали шутки и проказы между делом (все почему-то собирались под моим окном), никто ни на кого не жаловался. И Екатерина Григорьевна однажды сказала мне с таким выражением, будто я тяжело больной, а она сестра милосердия: - Вам нечего мучиться, пройдет. - Да я и не мучусь. Пройдет, конечно. Как в колонии? - Я и сама не знаю, как это объяснить. В колонии сейчас хорошо, человечно как-то. Евреи наши - прелесть: они немного испуганы всем, прекрасно работают и страшно смущаются. Вы знаете, старшие за ними ухаживают. Митягин, как нянька, ходит: заставил Глейзера вымыться, остриг, даже пуговицы пришил. Да. Значит, все было хорошо. Но какой беспорядок и хлам заполняли мою педагогическую душу! Меня угнетала одна мысль: неужели я так и не найду, в чем секрет? Ведь вот, как будто в руках было, ведь только ухватить оставалось. Уже у многих колонистов по-новому поблескивали глаза... и вдруг все так безобразно сорвалось. Неужели все начинать сначала? Меня возмущали безобразно организованная педагогическая техника и мое техническое бессилие. И я с отвращением и злостью думал о педагогической науке: "Сколько тысяч лет она существует! Какие имена, какие блестящие мысли: Песталоцци, Руссо, Наторп, Блонский! Сколько книг, сколько бумаги, сколько славы! А в то же время пустое место, ничего нет, с одним хулиганом нельзя управиться, нет ни метода, ни инструмента, ни логики, просто ничего нет. Какое-то шарлатанство". Об Осадчем я думал меньше всего. Я его вывел в расход, записал в счет неизбежных в каждом производстве убытков и брака. Его кокетливый уход еще меньше меня смущал. Да, кстати, он скоро вернулся. На нашу голову свалился новый скандал, при сообщении о котором я, наконец, узнал, что это значит, когда говорят, что волосы встали дыбом. В тихую морозную ночь шайка колонистов-горьковцев с участием Осадчего вступила в ссору с пироговскими парубками. Ссора перешла в драку: с нашей стороны преобладало холодное оружие - финки, с их стороны горячее - обрезы. Бой кончился в нашу пользу. Парубки были оттеснены с того места, где собирается улица, а потом позорно бежали и заперлись в здании сельсовета. К трем часам здание сельсовета было взято приступом, то есть выломаны двери и окна, и бой перешел в энергичное преследование. Парубки повыскакивали в те же двери и окна и разбежались по домам, а колонисты возвратились в колонию с великим торжеством. Самое ужасное было в том, что сельсовет оказался разгромленным вконец, и на другой день в нем нельзя было работать. Кроме окон и дверей, были приведены в негодность столы и лавки, разбросаны бумаги и разбиты чернильницы. Бандиты утром проснулись, как невинные младенцы, и пошли на работу. В полдень пришел ко мне пироговский председатель и рассказал о событиях минувшей ночи. Я смотрел с удивлением на этого старенького, щупленького, умного селянина: почему он со мною еще разговаривает, зачем он не зовет милицию, не берет под стражу всех этих мерзавцев и меня вместе с ними? Но председатель повествовал обо всем не столько с гневом, сколько с грустью и больше всего беспокоился о том, исправит ли колония окна и двери, исправит ли столы и не может ли колония сейчас выдать ему, пироговскому председателю, две чернильницы? Я прямо обалдел от удивления и никак не мог понять, чем объяснить такое "человеческое" отношение к нам со стороны власти. Потом я решил, что председатель, как и я, еще не может вместить в себя весь ужас событий: он просто бормочет кое-что, чтобы хоть как-нибудь "реагировать". Я по себе судил: я сам был только способен кое-что бормотать: - Ну, хорошо... конечно, мы все исправим... А чернильницы? Да вот эти можно взять. Председатель взял чернильницы и осторожно собрал в левой руке, прижимая к животу. Это были обыкновенные невыливайки. - Так мы все исправим. Я сейчас же пошлю мастера. Вот только со стеклом придется подождать, пока привезем из города. Председатель посмотрел на меня с благодарностью. - Да нет, можно и завтра. Тогда знаете, как стекло будет, можно все сразу сделать... - Ага... Ну, хорошо, значит, завтра. Отчего же он все-таки не уходит, этот шляпа-председатель? - Вы домой сейчас? - спросил я его. - Да. Председатель оглянулся, достал из кармана желтый платок и вытер им совершенно чистые усы. Подвинулся ближе ко мне. - Тут, понимаете, такое дело... Там вчера ваши хлопцы забрали... Та там, знаете, народ молодой... и мой там мальчишка. Ну, народ молодой, для баловства, ни для чего другого, боже борони... Как товарищи, знаете, заводят, ну, и себе ж нужно. Я вже говорил время такое, правда... что у каждого есть... - Да в чем дело? - спросил я его. - Простите, не понимаю. - Обрез, - сказал в упор председатель. - Обрез? - Обрез же. - Так что? - Ах ты, господи, та я ж кажу: ну баловались, чи што, ну... отож вчера произошло... Так ваши забрали... у моего, и еще там не знаю, може, и потерял кто, бо, знаете, народ выпивший... И где они самогонку эту достают? - Кто народ выпивший? - Ах ты, господи, да кто ж... Да разве там разберешь? Я ж там не був, а разговоры такие, что ваши были все пьяные... - А ваши? Председатель замялся: - Та я ж там не був... Што оно, правда, вчера воскресенье. Та я ж не про то. Дело, знаете, молодое, шо ж, и ваши мальчики, я ж ничего, ну, там... побились, никого ж и не убили и не поранили. Може, с ваших кого? - спросил он вдруг со страхом. - Да с нашими я еще не говорил. - Я не чув... а кто говорит, что были будто выстрелы, два чи три, те вже, мабуть, як тикалы, потому что ваши ж, знаете, народ горячий, а наши деревенские, конешно ж, пока повернулись туда-сюда... Хэ-хэ-хэ-хэ!.. Смеется старик и глазки сощурил, ласковый такой и родной-родной. Таких стариков "папашами" всегда называют. Смеюсь и я, глядя на него, а в душе беспорядок невыносимый. - Значит, по-вашему, ничего страшного - подрались и помирятся? - Вот именно, вот именно, помирятся. Хиба ж, як я молодой був, хиба ж так за девок бились? Моего брата Якова так и до смерти прибили парубки. Вы вот хлопцев позовите, поговорите с ними, чтоб, знаете, больше такого не было. Я вышел на крыльцо. - Позови тех, кто был вчера на Пироговке. - А где они? - спросил меня шустрый пацан, пробегавший по каким-то срочным делам по двору. - Не знаешь разве, кто был вчера на Пироговке? - О, вы хитрый... Я вам лучше Буруна позову. - Ну, зови Буруна. Бурун явился на крыльцо. - Осадчий в колонии? - Пришел, работает в столярной. - Скажи ему вот что: вчера наши надебоширили на Пироговке, и дело очень серьезное. - Да, у нас говорили хлопцы. - Так вот, скажи сейчас Осадчему, чтобы все собрались ко мне, тут председатель сидит у меня. Да чтобы не брехали, может очень печально кончиться. В кабинете набилось "пироговцев" полно: Осадчий, Приходько, Чобот, Опришко, Галатенко, Голос, Сорока, еще кто-то, не помню. Осадчий держался свободно, как будто у нас с ним ничего не было. При постороннем я не хотел вспоминать старое. - Вы вчера были на Пироговке, были пьяные, хулиганили, вас хотели утихомирить, так вы побили парней, разгромили сельсовет. Так? - Не совсем так, как вы говорите, - выступил Осадчий. - Это действительно, что хлопцы были на Пироговке, а я там три дня жил, потому ж, знаете... Пьяные не были, это неправда. Вот ихний Панас еще днем гулял с Сорокой, и Сорока действительно был выпивши... немножко, да. Голосу кто-то поднес по знакомству. А так все были как следует. И ни с кем мы не заедались, гуляли, как и все. А потом подходит один там, Харченко, ко мне и кричит: "Руки вверх!", а сам обрез на меня. Ну, я ему, правда, и дал по морде. Ну тут и пошло... Они злы на нас, что девчата с нами больше... - Что ж пошло? - Да ничего, подрались. Если бы они не стреляли, так ничего и не было бы. А Панас выстрелил, и Харченко тоже, ну, за ними и погнались. Мы их бить не хотели, только обрезы поотнимать, а они заперлись. Так Приходько - вы ж знаете его - как двинет... - Двинет! Надвигали! Обрезы где? Сколько? - Два. Осадчий обернулся к Сороке: - Принеси. Принесли обрезы. Хлопцев я отпустил в мастерские. Председатель мялся возле обрезов: - Так как же, можно забрать? - Зачем же? Ваш сын не имеет права ходить с обрезом, и Харченко тоже. Я не имею права отдавать. - Да нет, на что они мне? И не отдавайте, пусть у вас останутся, може, там в лесу когда попугать воров придется. Я к тому, знаете, вы вже не придавайте этому делу... Дело молодое, знаете. - Это... чтобы я никуда не жаловался? - Ну конешно ж... Я рассмеялся: - Да зачем же? Мы по-соседски. - Во-во, - обрадовался дед, - по-соседски... Чего не бывает! Да если все до начальства... Ушел председатель, отлегло от сердца. Собственно говоря, я еще обязан был всю эту историю размазать на педагогическом транспаранте. Но и я и хлопцы так были рады, что все кончилось благополучно, что обошлось без педагогики на этот раз. Я их не наказывал; они мне слово дали на Пироговку без моего разрешения не ходить и наладить отношение с пироговскими парубками. 15. "НАШ - НАЙКРАЩИЙ" К зиме 1922 года в колонии было шесть девочек. К тому времени выровнялась и замечательно похорошела Оля Воронова. Хлопцы заглядывались на нее не шутя, но Оля была со всеми одинаково ласкова, недоступна, и только Бурун был ее другом. За широкими плечами Буруна Оля никого не боялась в колонии и могла пренебрежительно относиться даже к влюбленности Приходько, самого сильного, самого глупого и бестолкового человека в колонии. Бурун не был влюблен, у них с Олей была действительно хорошая юношеская дружба; и это обстоятельство много прибавляло уважения среди колонистов и к Буруну и к Вороновой. Несмотря на свою красоту, Оля не была сколько-нибудь заметной. Ей очень нравилось сельское хозяйство; работа на поле, даже самая тяжелая, ее увлекала, как музыка, и она мечтала: - Как вырасту, обязательно за грака замуж выйду. Верховодила у девчат Настя Ночевная. Прислали ее в колонию с огромнейшим пакетом, в котором много было написано про Настю: и воровка, и продавщица краденого, и содержательница "малины". И поэтому мы смотрели на Настю, как на чудо. Это был исключительно честный и симпатичный человек. Насте не больше пятнадцати лет, но отлачалась она дородностью, белым лицом, гордой посадкой головы и твердым характером. Она умела покрикивать на девчат без вздорносги и визгливости, умела одним взглядом привести к порядку любого колониста и прочитать ему короткий внушительный выговор: - Ты что это хлеб наломал и бросил? Богатым стал или у свиней техникум окончил? Убери сейчас же!.. И голос у Насти быг глубокий, грудной, отдававший сдержанной силой. Настя подружилась с воспитательницами, упорно и много читала и без всяких сомнений шла к намеченной цели - к рабфаку. Но рабфак был еще за далеким горизонтом для Насти, так же как и для других людей, стремившихся в нему: Карабанова, Вершнева, Задорова, Ветковского. Слишком уж были малограмотны наши первенцы и с трудом осиливали предудрости арифметики и политграмоты. Образованнее всех была Раиса Соколова, и ее ды отправили в киевский рабфак осенью 1921 года. Собственно говоря, это было безнадежное предприятие, но уж очень хотелось нашим воспитательницам иметь в колонии рабфаковку. Цель прекрасная, но Раиса мало подходила для такого святого дела. Целое лето она готовилась в рабфак, но к книжке ее приходилось загонять силой, потому что Раиса ни к какому образованию не стремилась. Задоров, Вершнев, Карабанов - вс± люди, обладавшие вкусом к науке, - очень были недовольны, что на рабфаковскую линию выходит Раиса. Вершнев, колонист, отличавшийся замечательной способностью читать в течение круглых суток, даже в то время, когда он дует мехом в кузнице, большой правдолюб и искатель истины, всегда ругался, когда вспоминал о светозарном Раисином будущем. Заикаясь, он говорил мне: - Как эттого нне пппонять? Раиса ввсе равно в ттюрьме кончит. Карабанов выражался еще определеннее: - Никогда не ожидал от вас такой дурости. Задоров, не стесняясь присутствием Раисы, брезгливо улыбался и безнадежно махал рукой: - Рабфаковка! Приклеили горбатого до стены. Раиса кокетливо и сонно улыбалась в ответ на все эти сарказмы, и хотя на рабфак не стремилась, но была довольна: ей нравилось, что она поедет в Киев. Я был согласен с хлопцами. Действительно, какая из Раисы рабфаковка! Она и теперь, готовясь в рабфак, получала из города какие-то подозрительные записки, тайком уходила из колонии; а к ней так же скрытно приходил Корнеев, неудавшийся колонист, пробывший в колонии всего три недели, обкрадывавший нас сознательно и регулярно, потом попавшийся в краже в городе, постоянный скиталец по угрозыскам, существо в высшей степени гнилое и отвратительное, один из немногих людей, от которых я отказывался с первого взгляда на них. Экзамен в рабфаке Раиса выдержала. Но через неделю после этого счастливого известия наши откуда-то узнали, что Корнеев тоже отправился в Киев. - Вот теперь начнется настоящая наука, - сказал Задоров. Проходила зима. Раиса изредка писала, но ничего нельзя было разобрать из ее писем. То казалось, что у нее все благополучно, то выходило, что с ученьем очень трудно, и всегда не было денег, хотя она и получала стипендию. Раз в месяц мы посылали ей двадцать - тридцать рублей. Задоров уверял, что на эти деньги Корнеев хорошо поужинает, и это было похоже на правду. Больше всего доставалось воспитательницам, инициаторам киевской затеи. - Ну, вот каждому человеку видно, что это не годится, а вам не видно. Как же это может быть: нам видно, а вам не видно? В январе Раиса неожиданно приехала в колонию со всеми своими корзинками и сказала, что отпущена на каникулы. Но у нее не было никаких отпускных документов, и по всему ее поведению было видно, что возвращаться в Киев она не собирается. На мой запрос киевский рабфак сообщил, что Раиса Соколова перестала посещать институт и выехала из общежития неизвестно куда. Вопрос был выяснен. Нужно отдать справедливость ребятам: они Раису не дразнили, не напоминали о неудачном рабфаке и как будто даже забыли обо всем этом приключении. В первые дни после ее приезда посмеялись всласть над Екатериной Григорьевной, которая и без того была смущена крайне, но вообще считали, что случилась самая обыкновенная вещь, которую они и раньше предвидели. В марте ко мне обратилась Осипова с тревожным сомнением: по некоторым признакам, Раиса беременна. Я похолодел. Мы находились в положении усложненном: подумайте, в детской колонии воспитанница беременна. Я ощущал вокруг нашей колонии, в городе, в наробразе присутствие очень большого числа тех добродетельных ханжей, которые обязательно воспользуются случаем и поднимут страшный визг: в колонии половая распущенность, в колонии мальчики живут с девочками. Меня пугала и самая обстановка в колонии, и затруднительное положение Раисы как воспитанницы. Я просил Осипову поговорить с Раисой "по душам". Раиса решительно отрицала беременность и даже обиделась: - Ничего подобного" Кто это выдумал такую гадость? И откуда это пошло, что и воспитательницы стали заниматься сплетнями? Осипова, бедная, в самом деле почувствовала, что поступила нехорошо. Раиса была очень полна, и кажущуюся беременность можно было объяснить просто нездоровым ожирением, тем более, что на вид действительно определенного ничего не было. Мы Раисе поверили. Но через неделю Задоров вызвал меня вечером во двор, чтобы поговорить наедине. - Вы знаете, что Раиса беременна? - А ты откуда знаешь? - Вот чудак! Да что же, не видно, что ли? Это все знают, - я думал, что и вы знаете. - Ну, а если беременна, так что? - Да ничего... Только чего она скрывает это? Ну, беременна - и беременна, а чего вид такой делает, что ничего подобного. Да вот и письмо от Корнеева. Тут... видите? - "дорогая женушка". Да мы это и раньше знали. Беспокойство усилилось и среди педагогов. Наконец меня вся история начала злить. - Ну чего так беспокоиться? Беременна, значит, родит. Если теперь скрывает, то родов нельзя же будет скрыть. Ничего ужасного нет, будет ребенок, вот и все. Я вызвал Раису к себе и спросил: - Скажи, Раиса, правду: ты беременна? - И чего ко мне все пристают? Что это такое, в самом деле, - пристали все, как смолы: беременна да беременна! Ничего подобного, понимаете или нет? Раиса заплакала. - Видишь ли, Раиса, если ты беременна, то не нужно этого скрывать. Мы тебе поможем устроиться на работу, хотя бы и у нас в колонии, поможем и деньгами. Для ребенка все нужно же приготовить, пошить и все такое... - Да ничего подобного! Не хочу я никакой работы, отстаньте! - Ну, хорошо, иди. Так ничего в колонии и не узнали. Можно было бы отправить ее к врачу на исследование, но по этому вопросу мнения педагогов разделились. Одни настаивали на скорейшем выяснении дела, другие поддерживали меня и доказывали, что для девушки такое исследование очень тяжело и оскорбительно, что, наконец, и нужды в таком исследовании нет, - все равно рано или поздно вся правда выяснится, да и куда спешить: если Раиса беременна, то не больше как на пятом месяце. Пусть она успокоится, привыкнет к этой мысли, а тем временем и скрывать уже станет трудно. Раису оставили в покое. Пятнадцатого апреля в городском театре было большое собрание педагогов, на этом собрании я читал доклад о дисциплине. В первый вечер мне удалось закончить доклад, но вокруг моих положений развернулись страстные прения, пришлось обсуждение доклада перенести на второй день. В театре присутствовали почти все наши воспитатели и кое-кто из старших колонистов. Ночевать мы остались в городе. Колонией в то время уже заинтересовались не только в нашей губернии, и на другой день народу в театре было видимо-невидимо. Между прочими вопросами, какие мне задавали, был и вопрос о совместном воспитании. Тогда совместное воспитание в колониях для правонарушителей было запрещено законом; наша колония была единственной в Союзе, проводившей опыт совместного воспитания. Отвечая на вопрос, я мельком вспомнил о Раисе, но даже возможная беременность ее в моем представлении не меняла ничего в вопросе о совместном воспитании. Я доложил собранию о полном благополучии у нас в этой области. Во время перерыва меня вызвали в фойе. Я наткнулся на запыхавшегося Братченко: он верхом прилетел в город и не захотел сказать ни одному из воспитателей, в чем дело. - У нас несчастье, Антон Семенович. У девочек в спальне нашли мертвого ребенка. - Как - мертвого ребенка?! - Мертвого, совсем мертвого. В корзинке Раисиной. Ленка мыла полы и зачем-то заглянула в корзинку, может, взять что хотела, а там - мертвый ребенок. - Что ты болтаешь? Что можно сказать о нашем самочувствии? Я никогда еще не переживал такого ужаса. Воспитательницы, бледные и плачущие, кое-как выбрались из театра и на извозчике поехали в колонию. Я не мог ехать, так как мне еще нужно было отбиваться от нападений на мой доклад. - Где сейчас ребенок? - спросил я Антона. - Иван Иванович запер в спальне. Там, в спальне. - А Раиса? - Раиса сидит в кабинете, там ее стерегут хлопцы. Я послал Антона в милицию с заявлением о находке, а сам остался продолжать разговоры о дисциплине. Только к вечеру я был в колонии. Раиса сидела на деревянном диване в моем кабинете, растрепанная и в грязном переднике, в котором она работала в прачечной. Она не посмотрела на меня, когда я вошел, и еще ниже опустила голову. На том же диване Вершнев обложился книгами: очевидно, он искал какую-то справку, потому что быстро перелистывал книжку за книжкой и ни на кого не обращал никакого внимания. Я распорядился снять замок на дверях спальни и корзинку с трупом перенести в бельевую кладовку. Поздно вечером, когда уже все разошлись спать, я спросил Раису: - Зачем ты это сделала? Раиса подняла голову, посмотрела на меня тупо, как животное, и поправила фартук на коленях. - Сделала - и вс±. - Почему ты меня не послушала? Она вдруг тихо заплакала. - Я сама не знаю. Я оставил ее ночевать в кабинете под охраной Вершнева, читательская страсть которого гарантировала его совершеннейшую бдительность. Мы все боялись, что Раиса над собой что-нибудь сделает. Наутро приехал следователь, следствие заняло не много времени, допрашивать было некого. Раиса рассказала о своем преступлении в скупых, но точных выражениях. Родила она ребенка ночью, тут же в спальне, в которой спало еще пять девочек. Ни одна из них не проснулась. Раиса объяснила это, как самое простое дело: - Я старалась не стонать. Немедленно после родов она задушила ребенка платком. Отрицала преднамеренное убийство: - Я не хотела так сделать, а он стал плакать. Она спрятала труп в корзинку, с которой ездила на рабфак, и рассчитывала в следующую ночь вынести его и бросить в лесу. Думала, что лисицы его съедят и никто ничего не узнает. Утром пошла на работу в прачечную, где девочки стирали свое белье. Завтракала и обедала со всеми колонистами, была только "скучная", по словам хлопцев. Следователь увез Раису с собой, а труп распорядился отправить в трупный покой одной из больниц для вскрытия. Педагогический персонал этим событием был деморализован до последней степени. Думали, что для колонии настали последние времена. Колонисты были в несколько приподнятом настроении. Девочек пугала вечерняя темнота и собственная спальня, в которой они ни за что не хотели ночевать без мальчиков. Несколько ночей у них в спальне торчали Задоров и Карабанов. Все это кончилось тем, что ни девочки, ни мальчики не спали и даже не раздевались. Любимым занятием хлопцев в эти дни стало пугать девчат: они являлись под их окнами в белых простынях, устраивали кошмарные концерты в печных ходах, тайно забирались под кровать Раисы и вечером оттуда пищали благим матом. К самому убийству хлопцы отнеслись, как к очень простой вещи. При этом все они составляли оппозицию воспитателям в объяснении возможных побуждений Раисы. Педагоги были уверены, что Раиса задушила ребенка в припадке девичьего стыда: в напряженном состоянии среди спящей спальни действительно нечаянно запищал ребенок, - стало страшно, что вот-вот проснутся. Задоров разрывался на части от смеха, выслушивая эти объяснения слишком психологически настроенных педагогов. - Да бросьте эту чепуху говорить! Какой там девичий стыд! Заранее все было обдумано, потому и не хотела признаться, что скоро родит. Все заранее обдумали и обсудили с Корнеевым. И про корзинку заранее, и чтобы в лес отнести. Если бы она от стыда сделала, разве она так спокойно пошла бы на работу утром? Я бы эту самую Раису, если бы моя воля, завтра застрелил бы. Гадиной была, гадиной всегда и останется. А вы про девичий стыд! Да у нее никакого стыда никогда не было. - В таком случае, какая же цель, зачем это она сделала? - ставили педагоги убийственный вопрос. - Очень простая цель: на что ей ребенок? С ребенком возиться нужно - и кормить, и все такое. Очень нужен им ребенок, особенно Корнееву. - Ну-у! Это не может быть... - Не может быть? Вот чудаки! Конечно, Раиса не скажет, а я уверен, если бы ее взять в работу, так там такое откроется... Ребята были согласны с Задоровым без малейших намеков на сомнение. Карабанов был уверен в том, что "такую штуку" Раиса проделывает не первый раз, что еще до колонии, наверное, что-нибудь было. На третий день после убийства Карабанов отвез труп ребенка в какую-то больницу. Возвратился он в большом воодушевлении: - Ой, чого я гам тилько не бачив! Там в банках понаставлено всяких таких пацанов, мабуть, десятка три. Там таки страшни: з такою головою, одно - ножки скрючило, и не разберешь, чы чоловик, чы жаба яка. Наш - куды! Наш - найкращий. Екатерина Григорьевна укоризненно покачала головой, но и она не могла удержаться от улыбки: - Ну что вы говорите, Семен, как вам не стыдно! Кругом хохочут ребята, им уже надоели убитые, постные физиономии воспитателей. Через три месяца Раису судили. В суд был вызван весь педсовет колонии имени Горького. В суде царствовали психология и теория девичьего стыда. Судья укорял нас за то, что мы не воспитали правильного взгляда. Протестовать мы, конечно, не могли. Меня вызвали на совещание суда и спросили: - Вы ее снова можете взять в колонию? - Конечно. Раиса была приговорена условно на восемь лет и немедленно отдана под ответственный надзор в колонию. К нам она возвратилась как ни в чем не бывало, принесла с собой великолепные желтые полусапожки и на наших вечеринках блистала в вихре вальса, вызывая своими полусапожками непереносимую зависть наших прачек и девчат с Пироговки. Настя Ночевная сказала мне: - Вы Раису убирайте с колонии, а то мы ее сами уберем. Отвратительно жить с ней в одной комнате. Я поспешил устроить ее на работу на трикотажной фабрике. Я несколько раз встречал ее в городе. В 1928 году я приехал в этот город по делам и неожиданно за буфетной стойкой одной из столовых увидел Раису и сразу ее узнал: она раздобрела и в то же время стала мускулистее и стройнее. - Как живешь? - Хорошо. Работаю буфетчицей. Двое детей и муж хороший. - Корнеев? - Э, нет, - улыбнулась она, - старое забыто. Его зарезали на улице давно... А знаете что, Антон Семенович? - Ну? - Спасибо вам, тогда не утопили меня. Я как пошла на фабрику, с тех пор старое выбросила. 16. ГАБЕРСУП Весною нагрянула на нас новая беда - сыпной тиф. Первым заболел Костя Ветковский. Врача в колонии не было. Екатерина Григорьевна, побывавшая когда-то в медицинском институте, врачевала в тех необходимых случаях, когда и без врача обойтись невозможно и врача приглашать неловко. Ее специальностью уже в колонии сделались чесотка и скорая помощь при порезах, ожогах, ушибах, а зимой, благодаря несовершенству нашей обуви, у нас много было ребят с отмороженными ногами. Вот, кажется, и все болезни, которыми снисходительно болели колонисты, - они не отличались склонностью возиться с врачами и лекарствами. Я всегда относился к колонистам с глубоким уважением именно за их медицинскую непритязательность и сам многому у них в этой области научился. У нас сделалось совершенно привычным не считаться больным при температуре в тридцать восемь градусов, и соответствующей выдержкой мы один перед другим щеголяли. Впрочем, это было почти необходимым просто потому, что врачи к нам очень неохотно ездили. Вот почему, когда заболел Костя и у него оказалась температура под сорок, мы отметили это как новость в колонистском быту. Костю уложили в постель и старались оказать ему всяческое внимание. По вечерам у его постели собирались приятели, а так как к нему многие относились хорошо, то его вечером окружала целая толпа. Чтобы не лишать Костю общества и не смущать ребят, мы тоже у кровати больного проводили вечерние часы. Дня через три Екатерина Григорьевна тревожно сообщила мне о своем беспокойстве: очень похоже на сыпной тиф. Я запретил ребятам подходить к его постели, но изолировать Костю как-нибудь по-настоящему было все равно невозможно: приходилось и заниматься в той же комнате и собираться вечером. Еще через день, когда Ветковскому стало очень плохо, мы завернули его в ватное одеяло, которым он укрывался, усадили в фаэтон, и я повез его в город. В приемной больницы ходят, лежат и стонут человек сорок. Врача долго нет. Видно, что тут давно сбились с ног и что помещение больного в больницу ничего особенно хорошего не сулит. Наконец приходит врач. Лениво подымает рубашку у нашего Ветковского, старчески кряхтит и лениво говорит записывающему фельдшеру: - Сыпной. В больничный городок. За городом, в поле, от войны осталось десятка два деревянных бараков. Я долго брожу между сестрами, больными, санитарами, выносящими закрытые простынями носилки. Говорят, что больного должен принять дежурный фельдшер, но никто не знает, где он, и никто не хочет его найти Я, наконец, теряю терпение и набрасываюсь на ближайшую сестру, употребляя слова "безобразие", "бесчеловечно", "возмутительно". Мой гнев приносит пользу: Костю раздевают и куда-то ведут. Возвратясь в колонию, я узнал, что слегли с такой же температурой Задоров, Осадчий и Белухин. Задорова, впрочем, я застал еще на ногах в тот самый момент, когда он отвечал на уговор Екатерины Григорьевны лечь в постель: - И какая вы женщина странная! Ну чего я лягу? Я вот сейчас пойду в кузницу, там меня Софрон моментально вылечит... - Как вас Софрон вылечит? Что вы говорите глупости!.. - А вот тем самым, что и себя лечит: самогон, перец, соль, олеонафт и немного колесной мази! - заливается Задоров по обыкновению выразительно и открыто. - Смотрите, Антон Семенович, до чего вы их распустили! - обращается ко мне Екатерина Григорьевна. - Он будет лечиться у Софрона! Ступайте, укладывайтесь" От Задорова несло страшным жаром, и было видно, что он еле держится на ногах. Я взял его за локоть и молча направил в спальню. В спальне уже лежали в кроватях Осадчий и Белухин. Осадчий страдал и был недоволен своим состоянием. Я давно заметил, что такие "боевые" парни всегда очень трудно переносят болезнь. Зато Белухин по обыкновению был в радужном настроении. Не было в колонии человека веселее и радостнее Белухина. Он происходил из столбового рабочего рода в Нижнем Тагиле; во время голода отправился за хлебом, в Москве был задержан при какой-то облаве и помещен в детский дом, оттуда убежал и освоился на улице, снова был задержан и снова убежал. Как человек предприимчивый, он старался не красть, а больше спекулировал, но сам потом рассказывал о своих спекуляциях с добродушным хохотом, так они были всегда смелы, своеобразны и неудачны. Наконец Белухин убедился, что он для спекуляции не годится, и решил ехать на Украину. Белухин когда-то учился в школе, знал обо всем по-немножку, парень был разбитной и бывалый, но на удивление и дико неграмотный. Бывают такие ребята: как будто всю грамоту изучил, и дроби знает, и о процентах имеет понятие, но все это у него удивительно коряво и даже смешно получается. Белухин и говорил на таком же корявом языке, тем не менее умном и с огоньком. Лежа в тифу, он был неистощимо болтлив, и, как всегда, его остроумие удваивалось случайно комическим сочетанием слов: - Тиф-это медицинская интеллигентность, так почему она прицепилась к рабочему от природы? Вот когда социализм уродится, тогда эту бациллу и на порог не пустим, а если, скажем, ей приспичит по делу: паек получить или что, потому что и ей же, по справедливости, жить нужно, так обратись к моему секретарю-писателю. А секретарем приклепаем Кольку Вершнева, потому он с книжкой, как собака с блохой, не разлучается. Колька интеллигентность совершит, и ему - что блоха, что бацилла соответствует по демократическому равносилию. - Я буду секретарем, а ты что будешь делать при социализме? - спрашивает Колька Вершнев, заикаясь. Колька сидит в ногах у Белухина, по обыкновению с книжкой, по обыкновению взлохмаченный и в изодранной рубашке. - А я буду законы писать, как вот тебя одеть, чтобы у тебя приспособленность к человечеству была, а не как к босяку, потому что это возмущает даже Тоську Соловьева. Какой же ты читатель, если ты на обезьяну похож? Да и то, не у всякого обезьянщика такая обезьяна черная выступает. Правда ж, Тоська? Хлопцы хохотали над Вершневым. Вершнев не сердился и любовно посматривал на Белухина серыми добрыми глазами. Они были большими друзьями, пришли в колонию вместе и рядом работали в кузнице, только Белухин уже стоял у наковальни, а Колька предпочитал дуть мехом, чтобы иметь одну свободную руку для книжки. Тоська Соловьев, чаще называвшийся Антоном Семеновичем, - были мы с ним двойные тезки, - имел от роду только десять лет. Он был найден Белухиным в нашем лесу умирающим от голода и уже в беспамятстве. На Украину он выехал из Самарской губернии вместе с родителями, в дороге потерял мать, а что потом было, и не помнит. У Тоськи хорошенькое, ясное детское лицо, и оно всегда обращено к Белухину. Тоська, видимо, прожил свою маленькую жизнь без особенно сильных впечатлений, и его навсегда поразил и приковал к себе этот веселый, уверенный зубоскал Белухин, который органически не мог бояться жизни и всему на свете знал цену. Тоська стоит в головах у Белухина, и его глазенки горят любовью и восхищением. Он звенит взрывным дискантным смехом ребенка: - Черная обезьяна! - Вот Тоська у меня будет молодец, - вытаскивает его Белухин из-за кровати. Тоська в смущении склоняется на белухинский живот, покрытый ватным одеялом. - Слушай, Тоська, ты книжки не так читай, как Колька, а то, видишь, он всякую сознательность заморочил себе. - Не он книжки читает, а книжки его читают, - сказал Задоров с соседней кровати. Я сижу рядом за партией в шахматы с Карабановым и думаю: "Они, кажется, забыли, что у них тиф". - Кто-нибудь там, позовите Екатерину Григорьевну. Екатерина Григорьевна приходит в образе гневного ангела. - Это что за нежности? Почему здесь Тоська вертится? Вы соображаете что-нибудь? Это ни на что не похоже! Тоська испуганно срывается с кровати и отступает. Карабанов цепляется за его руку, приседает и в паническом ужасе дурашливо отшатывается в угол: - И я боюсь... Задоров хрипит: - Тоська, так ты же и Антона Семеновича возьми за руку. Что же ты его бросил? Екатерина Григорьевна беспомощно оглядывается среди радостной толпы. - Совершенно так, как у зулусов. - Зулусы - это которые без штанов ходят, а для продовольствия употребляют знакомых, - говорит важно Белухин. - Подойдет этак к барышне: "Позвольте вас сопроводить". Та, конечно, рада: "Ах, зачем же, я сама проводюся". - "Нет, как же можно, разве можно, чтобы самой?" Ну, до переулка доведет и слопает. И даже без горчицы. Из дальнего угла раздается заливчатый дискант Тоськи. И Екатерина Григорьевна улыбается: - Там барышень едят, а здесь малых детей пускают к тифозному. Все равно. Вершнев находит момент отомстить Белухину: - Зззулусы нне едят ннникаких ббарышень. И, конечно, кккультурнее ттебя. Зззаразишь Тттоську. - А вы, Вершнев, почему сидите на этой кровати? - замечает его Екатерина Григорьевна. - Немедленно уходите отсюда! Вершнев смущенно начинает собирать свои книжки, разбросанные на кровати Белухина. Задоров вступается: - Он не барышня. Его Белухин не будет шамать. Тоська уже стоит рядом с Екатериной Григорьевной и говорит как будто задумчиво: - Матвей не будет есть черную обезьяну. Вершнев под одной рукой уносит целую кучу книг, а под другой неожиданно оказывается Тоська, дрыгает ногами, хохочет. Вся эта группа сваливается на кровать Вершнева, в самом дальнем углу. Наутро глубокий воз, изготовленный по проекту Калины Ивановича и немного похожий на гроб, наполнен до отказа. Завернутые в одеяла, сидят на дне подводы наши тифозные. На края гроба положена доска, и на ней возвышаемся мы с Братченко. На душе у меня скверно, потому что предчувствую повторение той же канители, которая встретила Ветковского. И нет у меня никакой уверенности, что ребята едут именно лечиться. Осадчий лежит на дне и судорожно стягивает одеяло на плечах. Из одеяла выглядывает черно-серая вата, у моих ног я вижу ботинок Осадчего, корявый и истерзанный. Белухин надел одеяло на голову, построил из него трубку и говорит: - Народы эти подумают, что попы едут. Зачем такую массу попов везут? Задоров улыбается в ответ, и по этой улыбке видно, как ему плохо. В больничном городке прежняя обстановка. Я нахожу сестру, которая работает в палате, где лежит Костя. Она с трудом затормаживает стремительный бег по коридору. - Ветковский? Кажется, в этой палате... - В каком он состоянии? - Еще ничего не известно. Антон за ее спиной дергает кнутом по воздуху: - Вот еще: неизвестно! Как же это - неизвестно? - Это с вами мальчик? - брезгливо смотрит сестра на отсыревшего, пахнущего навозом Антона, к штанам которого прицепились соломинки. - Мы из колонии имени Горького, - начинаю я осторожно. - Здесь наш воспитанник Ветковский. А сейчас я привез еще троих, кажется, тоже с тифом. - Так вы обратитесь в приемную. - Да в приемной толпа. А кроме того, я хотел бы, чтобы ребята были вместе. - Мы не можем всяким капризам потурать! Так и сказала: "потурать". И двинулась вперед. Но Антон у нее на дороге: - Как же это? Вы же можете поговорить с человеком! - Идите в приемную, товарищи, нечего здесь разговаривать. Сестра рассердилась на Антона, рассердился на Антона и я: - Убирайся отсюда, не мешай! Антон никуда, впрочем, не убирается. Он удивленно смотрит на меня и на сестру, а я говорю сестре тем же раздраженным тоном: - Дайте себе труд выслушать два слова. Мне нужно, чтобы ребята выздоровели обязательно. За каждого выздоровевшего я уплачиваю два пуда пшеничной муки. Но я бы желал иметь дело с одним человеком. Ветковский у вас. Устройте так, чтобы и остальные ребята были у вас. Сестра обалдевает, вероятно, от оскорбления. - Как это - "пшеничной муки"? Что это - взятка? Я не понимаю! - Это не взятка - это премия, понимаете? Если вы не согласны, я найду другую сестру. Это не взятка: мы просим некоторого излишнего внимания к нашим больным, некоторой, может быть, добавочной работы. Дело, видите ли, в том, что они плохо питались, и у них нет, понимаете, родственников. - Я без пшеничной муки возьму их к себе, если вы хотите. Сколько их? - Сейчас я привез троих, но, вероятно, еще привезу. - Ну идемте. Я и Антон идем за сестрой. Антон хитро щурит глаза и кивает на сестру, но, видимо, и он поражен таким оборотом дела. Он покорно принимает мое нежелание отвечать его гримасам. Сестра нас проводит в какую-то комнату в дальнем углу больницы, Антон привел наших больных. У всех, конечно, тиф. Дежурный фельдшер несколько удивленно рассматривает наши ватные одеяла, но сестра убедительным голосом говорит ему: - Это из колонии имени Горького, отправьте их в мою палату. - А разве у вас есть места? - Это мы устроим. Двое сегодня выписываются, а третью кровать найдем, где поставить. Белухин весело с нами прощается: - Привозите еще, теплее будет. Его желание мы исполнили через день: привезли Голоса и Шнайдера, а через неделю еще троих. На этом, к счастью, и кончилось. Несколько раз Антон заезжал в больницу и узнавал у сестры, в каком положении наши дела. Тифу не удалось ничего поделать с колонистами. Мы уже собрались кое за кем ехать в город, как вдруг в звенящий весенний полдень из лесу вышла тень, завернутая в ватное одеяло. Тень прямо вошла в кузницу и запищала: - Ну, хлебные токари, как вы тут живете? А ты все читаешь? Смотри, вон у тебя мозговая нитка из уха лезет... Ребята пришли в восторг: Белухин, хоть и худой и почерневший, был по-прежнему весел и ничего не боялся в жизни. Екатерина Григорьевна накинулась на него: зачем пришел пешком, почему не подождал, пока приедут? - Видите ли, Екатерина Григорьевна, я бы и подождал, но очень уж по шамовке соскучился. Как подумаю: там же наши житный хлеб едят, и конд±р едят, и кашу едят по полной миске, - так, понимаете, такая тоска у меня по всей психологии распространяется... не могу я наблюдать, как они этот габерсуп... ха-ха-ха-ха!.. - Что за габерсуп? - Да это, знаете, Гоголь такой суп изобразил, так мне страшно понравилось. И в больнице этот габерсуп полюбили употреблять, а я как увижу его, так такая смешливость в моем организме, - не могу себя никак приспособить: хохочу, и все. Аж сестра уже ругаться начала, а мне после того еще охотнее - смеюсь и смеюсь. Как вспомню: габерсуп... А есть никак не могу: только за ложку - умираю со смеху. Так я и ушел от них... У вас что, обедали? Каша, небось, сегодня? Екатерина Григорьевна достала где-то молока: нельзя же больному сразу кашу! Белухин радостно поблагодарил: - Вот спасибо, уважили умирающего. Но молоко все же вылил в кашу. Екатерина Григорьевна махнула на него рукой. Скоро возвратились и остальные. Сестре Антон отвез на квартиру мешок белой муки. 17. ШАРИН НА РАСПРАВЕ Забывался постепенно наш "найкращий", забывались тифозные неприятности, забывалась зима с отмороженными ногами, с рубкой дров и "ковзалкой", но не могли забыгь в наробразе моих "аракчеевских" формул дисциплины. Разговаривать со мной в наробразе начали тоже почти по-аракчеевски: - Мы этот ваш жандармский опыт прихлопнем. Нужно строить соцвос, а не застенок. В своем докладе о дисциплине я позволил себе усомниться в правильности общепринятых в то время положений, утверждавших, что наказание воспитывает раба, что необходимо дать полный простор творчеству ребенка, нужно больше всего полагаться на самоорганизацию и самодисциплину. Я позволил себе выставить несомненное для меня утверждение, что, пока не создан коллектив и органы коллектива, пока нет традиций и не воспитаны первичные трудовые и бытовые навыки, воспитатель имеет право и должен не отказываться от принуждения. Я утверждал также, что нельзя основывать все воспитание на интересе, что воспитание чувства долга часто становится в противоречие с интересом ребенка, в особенности так, как он его понимает. Я требовал воспитания закаленного, крепкого человека, могущего проделывать и неприятную работу и скучную работу, если она вызывается интересами коллектива. В итоге я отстаивал линию создания сильного, если нужно, и сурового, воодушевленного коллектива, и только на коллектив возлагал все надежды; мои противники тыкали мне в нос аксиомами педологии и танцевали только от "ребенка". Я был уже готов к тому, что колонию "прихлопнут", но злобы дня в колонии - посевная кампания и все тот же ремонт второй колонии - не позволяли мне специально страдать по случаю наробразовских гонений. Кто-то меня, очевидно, защищал, потому что меня не прихлопывали очень долго. А чего бы, кажется, проще: взять и снять с работы. Но в наробраз я старался не ездить: слишком неласково и даже пренебрежительно со мной там разговаривали. Особенно заедал меня один из инспекторов, Шарин - очень красивый, кокетливый брюнет с прекрасными вьющимися волосами, победитель сердец губернских дам. У него толстые, красные и влажные губы и круглые подчеркнутые брови. Кто его знает, чем он занимался до 1917 года, но теперь он великий специалист как раз по социальному воспитанию. Он прекрасно усвоил несколько сот модных терминов и умел бесконечно низать пустые словесные трели, убежденный, что за ними скрываются педагогические и революционпыс ценности. Ко мне он относился высокомерно-враждебно с того дня, когда я не удержался от действительно неудержимого смеха. Заехал он как-то в колонию. В моем кабинете увидел на столе барометр-анероид. - Что это за штука? - спросил он. - Барометр. - Какой барометр? - Барометр, - удивился я, - погоду у нас предсказывает. - Предсказывает погоду? Как же он может предсказывать погоду, когда он стоит у вас на столе? Ведь погода не здесь, а на дворе. Вот в этот момент я и расхохотался неприлично, неудержимо. Если бы Шарин не имел такого ученого вида, если бы не его приват-доцентская шевелюра, если бы не его апломб ученого! Он очень рассердился: - Что вы смеетесь? А еще педагог. Как вы можете воспитывать ваших воспитанников? Вы должны мне объяснить, если видите, что я не знаю, а не смеяться. Нет, я не способен был на такое великодушие, - я продолжал хохотать. Когда-то я слышал анекдот, почти буквально повторявший мой разговор с Шариным о барометре, и мне показалось удивительно забавным, что такие глупые анекдоты повторяются в жизни и что в них принимают участие инспектора губнаробраза. Шарин обиделся и уехал. Во время моего доклада о дисциплине он меня "крыл" беспощадно: - Локализованная система медико-педагогического воздействия на личность ребенка, поскольку она дифференцируется в учреждении социального воспитания, должна превалировать настолько, насколько она согласуется с естественными потребностями ребенка и насколько она выявляет творческие перспективы в развитии данной структуры - биологической, социальной и экономической. Исходя из этого, мы констатируем... Он в течение двух часов, почти не переводя духа и с полузакрытыми глазами, давил собрание подобной ученой резиной, но закончил с чисто житейским пафосом: - Жизнь есть веселость. Вот этот самый Шарин и нанес мне сокрушительный удар весной 1922 года. Особый отдел Первой запасной прислал в колонию воспитанника с требованием обязательно принять. И раньше Особый отдел и ЧК, случалось, присылали ребят. Принял. Через два дня меня вызвал Шарин. - Вы приняли Евгеньева? - Принял. - Какое вы имели право принять воспитанника без нашего разрешения? - Прислал Особый отдел Первой запасной. - Что мне Особый отдел? Вы не имеете права принимать без нашего разрешения. - Я не могу не принять, если присылает Особый отдел. А если вы считаете, что он присылать не может, то как-нибудь уладьте с ним этот вопрос. Не могу же я быть судьей между вами и Особым отделом. - Немедленно отправьте Евгеньева обратно. - Только по вашему письменному распоряжению. - Для вас должно быть действительно и мое устное распоряжение. - Дайте письменное распоряжение. - Я ваш начальник и могу вас сейчас арестовать на семь суток за неисполнение моего устного распоряжения. - Хорошо, арестуйте. Я видел, что человеку очень хочется использовать свое право арестовать меня на семь суток. Зачем искать другие поводы, когда уже есть повод? - Вы не отправите мальчика? - Не отправлю без письменного приказа. Мне выгоднее, видите ли, быть арестованным товарищем Шариным, чем Особым отделом. - Почему Шариным выгоднее? - серьезно заинтересовался инспектор. - Знаете, как-то приятнее. Все-таки по педагогической линии. - В таком случае вы арестованы. Он ухватил телефонную трубку. - Милиция?.. Немедленно пришлите милиционера взять заведующего колонией Горького, которого я арестовал на семь суток... Шарин. - Мне что же? Ожидать в вашем кабинете? - Да, вы будете здесь ожидать. - Может быть, вы меня отпустите на честное слово? Пока придет милиционер, я получу кое-что в складе и отправлю мальчика в колонию. - Вы никуда не пойдете отсюда. Шарин схватил с вешалки плюшевую шляпу, которая очень шла к его черной шевелюре, и вылетел из кабинета. Тогда я взял телефонную трубку и вызвал предгубисполкома. Он терпеливо выслушал мой рассказ: - Вот что, голубчик, не расстраивайтесь и поезжайте домой спокойно. Впрочем, лучше подождите милиционера и скажите, чтобы он вызвал меня. Пришел милиционер. - Вы заведующий колонией? - Я. - Так, значит, идемте. - Предгубисполкома распорядился, что я могу ехать домой. Просил вас позвонить. - Я никуда не буду звонить, пускай в районе начальник звонит. Идемте. На улице Антон с удивлением посмотрел на меня в сопровождении конвоя. - Подожди меня здесь. - А вас скоро выпустят? - Ты откуда знаешь, что меня можно выпустить? - А тут черный проходил, так сказал: поезжай домой, заведующий не поедет. А бабы вышли какие-то в шапочках, так говорят: ваш заведующий арестован. - Подожди, я сейчас приду. В районе пришлось ожидать начальника. Только к четырем часам он выпустил меня на свободу. Подвода была нагружена доверху мешками и ящиками. Мы с Антоном мирно ползли по Харьковскому шоссе, думали о своих делах, он, вероятно, - о фураже и выпасе, а я - о превратностях судьбы, специально приготовленных для завколов. Несколько раз останавливались, поправляли расползавшиеся мешки, вновь взбирались на них и ехали дальше. Антон уже дернул левую вожжу, поворачивая на дорогу к колонии, как вдруг Малыш хватил в сторону, вздернул голову, попробовал вздыбиться: с дороги к колонии на нас налетел, загудел, затрещал, захрипел и пронесся к городу автомобиль. Промелькнула зеленая плюшевая шляпа, и Шарин растерянно глянул на меня. Рядом с ним сидел и придерживал воротник пальто усатый Черненко, председатель РКИ26. Антон не имел времени удивляться неожиданному наскоку автомобиля: что-то напутал Малыш в сложной и неверной системе нашей упряжи. Но и я не имел времени удивляться: на нас карьером неслась пара колонистских лошадей, запряженная в громыхающую гарбу, набитую до отказа ребятами. На передке стоял и правил лошадьми Карабанов, втянув голову в плечи и свирепо сверкая черными цыганскими глазами вдогонку удирающему автомобилю. Гарба с разбегу пронеслась мимо нас, ребята что-то кричали, соскакивали с воза на землю, останавливали Карабанова, смеялись. Карабанов, наконец, очнулся и понял, в чем дело. На дорожном перекрестке образовалась целая ярмарка. Хлопцы обступили меня. Карабанов, видимо, был недоволен, что все это так прозаически кончилось. Он даже не слез с гарбы, а со злобой поворачивал лошадей и ругался: - Да повергайся ж, сатана! От, черты б тебе, позаводылы кляч!.. Наконец он последним взрывом гнева перетянул правую и галопом понесся в колонию, стоя на передке и угрюмо покачиваясь на ухабах. - Что у вас случилось? Что это за пожарная команда? - спросил я. - Чого вы як показылысь? - спросил Антон. Перебивая друг друга и толкаясь, ребята рассказали мне о том, что случилось. Представление о событии у них было очень смутное, несмотря на то, что все они были его свидетелями. Куда они летели на парной гарбе и что собирались совершить в городе, для них тоже было покрыто мраком неизвестности, и мои вопросы на этот счет они встречали даже удивленно. - А кто его знает? Там было бы видно. Один Задоров мог связно поведать о происшедшем: - Да вы знаете, это все как-то быстро произошло, прямо налетело откуда-то. Они проехали на машине, мало кто и заметил, работали все. Пошли к вам, там что-то делали, ну, кое-кто из наших проведал, говорит - в ящиках роются. Что такое? Хлопцы сбежались к вашему крыльцу, а тут и они вышли. Слышим, говорят Ивану Ивановичу: "Принимайте заведывание". Ну, тут такое заварилось, ничего не разберешь: кто кричит, кто уже за грудки берется, Бурун на всю колонию орет: "Куда Антона девали?" Настоящий бунт. Если бы не я и Иван Иванович, там бы до кулаков дошло, у меня даже пуговицы поотрывали. Черный, тот здорово испугался да к машине, а машина тут же. Они очень быстро тронули, а ребята бегом за машиной да кричат, руками размахивают, черт знает что. И как раз же Семен из второй колонии с пустой гарбой. Мы вошли в колонию. Успокоенный Карабанов у конюшни распрягал лошадей и отбивался от наседавшего Антона: - Вам лошади - все равно как автомобиль, смотри - запарили. - Ты понимаешь, Антон, тут было не до коней. Понимаешь? - весело блестел зубами и глазами Карабанов. - Да еще раньше тебя, в городе, понял. Вы тут обедали, а нас по милициям водили. Воспитателей я нашел в состоянии последнего испуга. Иван Иванович был такой - хоть в постель укладывай. - Вы подумайте, Антон Семенович, чем это могло кончиться? Такие свирепые рожи у всех, - я думал, без ножей не обойдется. Спасибо Задорову: один не потерял головы. Мы их разбрасываем, а они, как собаки, злые, кричат... Фу-у!.. Я ребят не расспрашивал и вообще сделал вид, что ничего особенного не случилось, и они меня тоже ни о чем не пытали. Это было для них, пожалуй, и неинтересно: горьковцы были большими реалистами, их могло занимать только то, что непосредственно определяло поведение. В наробраз меня не вызывали, по своему почину я тоже не ездил. Через неделю пришлось мне зайти в губРКИ. Меня пригласили в кабинет к председателю. Черненко встретил меня, как родственника. - Садись, голубь, садись, - говорил он, потрясая мою руку и разглядывая меня с радостной улыбкой. - Ах, какие у тебя молодцы! Ты знаешь, после того, что мне наговорил Шарин, я думал, встречу забитых, несчастных, ну, понимаешь, жалких таких... А они, сукины сыны, как завертелись вокруг нас: черти, настоящие черти. А как за нами погнались, черт, такое дело! Шарин сидит и все толкует: "Я думаю, они нас не догонят". А я ему отвечаю: "Хорошо, если в машине все исправно". Ах, какая прелесть! Давно такой прелести не видел. Я тут рассказал кой-кому, животы рвали, под столы лезли... С этого дня началась у нас дружба с Черненко. 18. "СМЫЧКА" С СЕЛЯНСТВОМ Ремонт имения Трепке оказался для нас невероятно громоздкой и тяжелой штукой. Домов было много, все они требовали не ремонта, а почти полной перестройки. С деньгами было всегда напряженно. Помощь губернских учреждений выражалась главным образом в выдаче нам разных нарядов на строительные материалы, с этими нарядами нужно было ездить в другие города - Киев, Харьков. Здесь к нашим нарядам относились свысока, материалы выдавали в размере десяти процентов требуемого, а иногда и вовсе не выдавали. Полвагона стекла, которое нам после нескольких путешествий в Харьков удалось все же получить, были у нас отняты на рельсах, в самом нашем городе, гораздо более сильной организацией, чем колония. Недостаток денег ставил нас в очень затруднительное положение с рабочей силой, на наемных рабочих надеяться почти не приходилось. Только плотничьи работы мы производили при помощи артели плотников. Но скоро мы нашли источник денежной энергии. Это были старые, разрушенные сараи и конюшни, которых во второй колонии было видимо-невидимо. Трепке имели конный завод; в наши планы производство племенных лошадей пока что не входило, да и восстановление этих конюшен для нас оказалось бы не по силам, - "не к нашему рылу крыльцо", как говорил Калина Иванович. Мы начали разбирать эти постройки и кирпич продавать селянам. Покупателей нашлось множество; всякому порядочному человеку нужно и печку поставить, и погреб выложить, а представители племени кулаков, по свойственной этому племени жадности, покупали кирпич просто в запас. Разборку производили колонисты. В кузнице из разного старого барахла наделали ломиков, и "работа закипела". Так как колонисты работали половину дня, а вторую половину проводили за учебными столами, то в течение дня ребята отправлялись во вторую колонию дважды: первая и вторая смены. Эти группы курсировали между колониями с самым деловым видом, что, впрочем, не мешало им иногда отвлекаться от прямого пути в погоне за какой-нибудь классической "зозулястой27 куркой", доверчиво вышедшей за пределы двора подышать свежим воздухом. Поимка этой курки, а тем более полное использование всех калорий, в ней заключающихся, были операциями сложными и требовали энергии, осмотрительности, хладнокровия и энтузиазма. Операции эти усложнялись еще и потому, что наши колонисты все-таки имели отношение к истории культуры и без огня обходиться не могли. Походы на работу во вторую колонию вообще позволяли колонистам стать в более тесные отношения с крестьянским миром, причем, в полном согласии с положениями исторического материализма, раньше всего колонистов заинтересовала крестьянская экономическая база, к которой они и придвинулись вплотную в описываемый период. Не забираясь далеко в рассуждения о различных надстройках, колонисты прямым путем проникали в каморки и погреба и, как умели, распоряжались собранными в них богатствами. Вполне правильно ожидая сопротивления своим действиям со стороны мелкособственнических инстинктов населения, колонисты старались проходить историю культуры в такие часы, когда инстинкты эти спят, то есть по ночам. И в полном согласии с наукой, колонисты в течение некоторого времени интересовались исключительно удовлетворением самой первичной потребности человека - в пище. Молоко, сметана, сало, пироги - вот краткая номенклатура, которая в то время применялась колонией имени Горького в деле "смычки" с селом. Пока этим столь научно обоснованным делом занимались Карабановы, Таранцы, Волоховы, Осадчие, Митягины, я мог спать спокойно, ибо эти люди отличались полным знанием дела и добросовестностью. Селяне по утрам после краткого переучета своего имущества приходили к заключению, что двух кувшинов молока не хватает, тем более, что и сами кувшины стояли тут же и свидетельствовали о своевременности переучета. Но замок на погребе находился в полной исправности и даже был заперт непосредственно перед переучетом, крыша была цела, собака ночью "не гавкав", и вообще все предметы, одушевленные и неодушевленные, глядели на мир открытыми и доверчивыми глазами. Совсем другое началось, когда к прохождению курса первобытной культуры приступило молодое поколение. В этом случае замок встречал хозяина с перекошенной от ужаса физиономией, ибо самая жизнь его была, собственно говоря, ликвидирована несмелым обращением с отмычкой, а то и с ломиком, предназначенным для дела восстановления бывшего имения Трепке. Собака, как вспомнил хозяин, ночью не только "гавкав", но прямо-таки "разрывався на части", и только хозяйская лень была причиной того, что собака не получила своевременного подкрепления. Неквалифицированная, грубая работа наших пацанов привела к тому, что скоро им самим пришлось переживать ужас погони разъяренного хозяина, поднятого с постели упомянутой собакой или даже с вечера поджидавшего непрошеного гостя. В этих погонях заключались уже первые элементы моего беспокойства. Неудачливый пацан бежал, конечно, в колонию, чего никогда бы не сделало старшее поколение. Хозяин приходил тоже в колонию, будил меня и требовал выдачи преступника. Но преступник уже лежал в постели, и я имел возможность наивно спрашивать: - Вы можете узнать этого мальчика? - Да как же я его узнаю? Видел, как сюды побигло. - А может быть, это не наш? - делал я еще более наивный подход. - Как же - не ваш? Пока ваших не было, у нас такого не водилось. Потерпевший начинал загибать пальцы и отмечать фактический материал, имевшийся в его распоряжении: - Вчора в ночи у Мирошниченка молоко выпито, позавчора поломано замка у Степана Верхолы, в ту субботу пропало двое курей у Гречаного Петра, а за день перед тем... там вдова живет Стовбина, може, знаете, так приготовила на базарь два глечика сметаны, пришла, бедная женщина, в погреб, а там все чисто перевернуло и сметану попсувало28. А у Василия Мощенко, а у Якова Верхолы, а у того горбатого, як его... Нечипора Мощенка... - Да какие же доказательства? - Да какие же доказательства? Вот я ж пришел, бо сюды побигло. Да больше и некому. Ваши ходят в Трепке и все подглядывают... В то время я далеко не так добродушно относился к событиям. Жалко было и селян, досадно и тревожно было ощущать свое полное бессилие. Особенно неуютно было мне оттого, что я даже не знал всех историй, и можно было подозревать что угодно. А в то время, благодаря событиям зимы, у меня немного расшатались нервы. В колонии на поверхности все представлялось благополучным. Днем все ребята работали и учились, вечером шутили, играли, на ночь укладывались спать и утром просыпались веселыми и довольными жизнью. А как раз ночью и происходили экскурсии на село. Старшие хлопцы встречали мои возмущенные и негодующие речи покорным молчанием. На некоторое время жалобы крестьян утихали, но потом снова возобновлялись, разгоралась их вражда к колонии. Наше положение осложнялось тем обстоятельством, что на большой дороге грабежи продолжались. Они приняли теперь несколько иной характер, чем прежде: грабители забирали у селян не столько деньги, сколько продукты, и при этом в самом небольшом количестве. Сначала я думал, что это не наших рук дело, но селяне в интимных разговорах доказывали: - Ни, це, мабуть, ваши. От когось споймают, прибьют, тогда увидите. Хлозцы с жаром успокаивали меня: - Брешут граки! Может быть, кто-нибудь из наших и залез куда в погреб, ну... бывает. Но чтоб на дороге - так это чепуха! Я увидел, что хлопцы искрение убеждены, что на дороге наши не грабят, видел и то, что такой грабеж старшими колонистами оправдан не будет. Это несколько уменьшало мое нервное напряжение, но только до первого слуха, до ближайшей встречи с селянским активом. Вдруг, однажды вечером, в колонию налетел взвод конной милиции. Все выходы из наших спален были заняты часовыми, и начался повальный обыск. Я тоже быг арестован в своем кабинете, и это как раз испортило всю затею милиции. Ребята встретили милиционеров в кулаки, выскакивали из окон, в темноте уже начали летать кирпичи, по углам двора завязались свалки. На стоявших у конюшни лошадей налетела целая толпа, и лошади разбежались по всему лесу. В мой кабинет после шумной ругани и борьбы ворвался Карабанов и крикнул: - Выходьте скорийше, бо бида буде! Я выскочил во двор, и вокруг меня моментально сгрудились оскорбленные, шипящие злобой колонисты. Задоров был в истерике: - Когда это кончится? Пускай меня отправляют в тюрьму, надоело!.. Арестант я или кто?.. Арестант? Почему так, почему обыскивают, лазят все?.. Перепуганный начальнак взвода все же старался не терчть тона: - Немедленно прикажите вашим воспитанникам идти по спальням и стать возле своих кроватей. - На каком основании производите обыск? - спросил я начальеика. - Не ваше дело. У меня приказ. - Немедленно уезжайте из колонии. - Как это - "уезжайте"! - Без разрешения завгубнаробразом обыска производить не дам, понимаете, не дам, буду препятствовать силой! - Как бы мы вас не обшукали" - крикнул кто-то из колонистов, но я на него загремел: - Молчать! - Хорошо, - сказал с угрозой начальник, - вам придется разговаривать иначе... Он собрал своих, кое-как, уже при помощи развеселившихся колонистов, нашли лошадеб и уехали, сопровождаемые ироническими напутствиями. В городе я добился выговора какому-то начальству. После этого налета события стали развиваться чрезвычайно быстро. Селяне приходили ко мне возмущенные, грозили, кричали: - Вчора на дороге ваши отняли масло и сало у Явтуховой жинки. - Брехня! - Ваши! Только шапку на глаза надвынув, шоб не пизналы. - Да сколько же их было? - Та одын був, каже баба. Ваш був! И пинжачок такий же. - Брехня! Наши не могут этим делом заниматься. Селяне уходили, мы подавленно молчали, и Карабанов вдруг выпаливал: - Брешут, а я говорю - брешут! Мы б знали. Мою тревогу ребята давно уже разделяли, даже походы на пжгреба как будто прекратились. С наступлением вечера колония буквально замирала в ожидании чего-то неожиданно нового, тяжелого и оскорбительного. Карабанов, Задоров, Бурун ходили из спальни в спальню, по темным углам двора, лазили по лесу. Я изнервничался в это время, как никогда в жизни. И вот... В "один прекрасный вечер" разверзлись двери моего кабинета, и толпа ребят бросила в комнату Приходько. Карабанов, державший Приходько за воротник, с силой швырнул его к моему столу: - Вот! - Опять с ножом? - спросил я устало. - Какое с ножом? На дороге грабил! Мир обрушился на меня. Рефлективно я спросил молчащего и дрожащего Приходько: - Правда? - Правда, - прошезтал он еле слышео, глядя в землю. В какую-то миллионную часть мгновения произошла катастрофа. В моих руках оказался револьвер. - А! Черт!.. С вами жить! Но я не успел поднести револьвер к своей голове. На меня обрушилась кричащая, плачущая толпа ребят. Очнулся я в присутствии Екатерины Григорьевны, Задорова и Буруна. Я лежал между столом и стенкой на полу, весь облитый водой. Задоров держал мою голову и, подняв глаза к Екатерине Григорьевне, говорил: - Идите туда, там хлопцы... они могут убить Приходько... Через секунду я был на дворе. Я отнял Приходько уже в состоянии беспамятства, всего окровавленного. 19. ИГРА В ФАНТЫ Это было в начале лета 1922 года. В колонии о преступлении Приходько замолчали. Он был сильно избит колонистами, долго пришлось ему пролежать в постели, и мы не приставали к нему ни с какими расспросами. Мельком я слышал, что ничего особенного в подвигах Приходько и не было. Оружия у него не нашли. Но Приходько все же был бандит настоящий. На него вся катастрофа в моем кабинете, его собственная беда никакого впечатления не произвели. И в дальнейшем он причинил колонии много неприятных переживании. В то же время он по-своему был предан колонии, и всякий ее враг не был гарантирован, что на его голову не опустится тяжелый лом или топор. Он был человек чрезвычайно ограниченный и жил, всегда задавленный ближайшим впечатлением, первыми мыслями, приходящими в его глупую башку. Зато и в работе лучше Приходько не было. В самых тяжелых заданиях он не ломал настроения, был страстен с топором и молотом, если они опускались и не на голову ближнего. У колонистов после описанных тяжелых дней появилось сильное озлобление против крестьян. Ребята не могли простить, что они были причиной наших страданий. Я видел, что если хлопцы и удерживаются от слишком явных обид крестьянам, то удерживаются только потому, что жалеют меня. Мои беседы и беседы воспитателей на тему о крестьянстве, о его труде, о необходимости уважать этот труд никогда не воспринимались ребятами как беседы людей, более знающих и более умных, чем они. С точки зрения колонистов, мы мало понимали в этих делах, - в их глазах мы были городскими интеллигентами, не способными понять всю глубину крестьянской непривлекательности. - Вы их не знаете, а мы на своей шкуре знаем, что это за народ. Он за полфунта хлеба готов человека зарезать, а попробуйте у него выпросить что-нибудь... Голодному не даст ни за что, лучше пусть у него в каморке сгниет. - Вот мы бандиты, пусть! Так мы все-таки знаем, что ошиблись, ну что ж... нас простили. Мы это знаем. А вот они - так им никто не нужен: царь был плохой, советская власть тоже плохая. Ему будет только тот хорош, кто от него ничего не потребует, а ему все даром даст. Граки, одно слово! - Ой, я их не люблю, этих граков, видеть не могу, пострелял бы всех! - говорил Бурун, человек искони городской. У Буруна на базаре всегда было одно развлечение: подойти к селянину, стоящему возле воза и с остервенением разглядывающему снующих вокруг него городских разбойников, и спросить: - Ты урка? Селянин в недоумении забывает о своей настороженности: - Га? - А-а! Ты - грак! - смеется Бурун и делает неожиданно молниеносное движение к мешку на возу: - Держи, дядько! Селянин долго ругается, а это как раз и нужно Буруну: для него это все равно, что любителю музыки послушать симфонический концерт. Бурун говорил мне прямо: - Если бы не вы, этим куркулям хлопотно пришлось бы. Одной из важных причин, послуживших порче наших отношений с крестьянством, была та, что колония наша находилась в окружении исключительно кулацких хуторов. Гончаровка, в которой жило большею частью настоящее трудовое крестьянство, была еще далека от нашей жизни. Ближайшие же наши соседи, все эти Мусии Карповичи и Ефремы Сидоровичи, гнездились в отдельно поставленных, окруженных не плетнями, а заборами, крытых аккуратно и побеленных белоснежно хатах, ревниво никого не пускали в свои дворы, а когда бывали в колонии, надоедали нам постоянными жалобами на продразверстку, предсказывали, что при такой политике советская власть не удержится, а в то же время выезжали на прекрасных жеребцах, по праздникам заливались самогоном, от их жен пахло новыми ситцами, сметаной и варениками, сыновья их представляли собой нечто вне конкурса на рынке женихов и очаровательных кавалеров, потому что ни у кого не было таких пригнанных пиджаков, таких новых темно-зеленых фуражек, таких начищенных сапог, украшенных зимой и летом блестящими, великолепными калошами. Колонисты хорошо знали хозяйство каждого нашего соседа, знали даже состояние отдельной сеялки или жатки, потому что в нашей кузнице им часто приходилось налаживать и чинить эти орудия. Знали колонисты и печальную участь многих пастухов и работников, которых кулачье часто безжалостно выбрасывало из дворов, даже не расплатившись как следует. По правде говоря, я и сам заразился от колонистов неприязнью к этому притаившемуся за воротами и заборами кулацвому миру. Тем не менее постоянные недоразумения меня беспокоили. Прибавились к этому и враждебные отношения с сельским начальством. Лука Семенович, уступив нам трепкинское поле, не потерял надежды выбить нас из второй колонии. Он усиленно хлопотал о передаче сельсовету мельницы и всей трепкинской усадьбы для устройства якобы школы. Ему удалось при помощи родственников и кумовьев в городе купить для переноса в село один из флигелей второй колонии. Мы отбились от этого нападения кулаками и дрекольями; мне с трудом удалось ликвидировать продажу и доказать в городе, что флигель покупается просто на дрова для самого Луки Семеновича и его родственников. Лука Семенович и его приспешники писали и посулали в город бесконечные жалобы на колонию, они деятельно поносили нас в различных учреждениях в городе, и по их настоянию был совершен налет милиции. Еще зимою Лука Семенович вечером ввалился в мою комнату и начальственно потребовал: - А покажите мне документы, куда вы деваете гроши, которые берете с селянства за кузнечные работы. Я ему сказал: - Уходите! - Как? - Вон отсюда! Наверное, мой вид не предвещал никаких успехов в выяснении судьбы селянских денег, и Лука Семенович смылся беспрекословно. Но после того он уже сделался открытым врагом моим и всей нашей организации. Колонисты тоже ненавидели Луку со "всем пылом юности" В июне, в жаркий полдень, на горизонте за озером показалось целое шествие. Когда оно приблизилось к колонии, мы различили потрясающие подробности: двое "граков" вели связанных Опришко и Сороку. Опришко был во всех отношениях героической личностью и в колонии боялся только Антона Братченко, под рукой которого работал и от руки которого не один раз претерпевал. Он гораздо был больше Антона и сильнее его, но использовать эти преимущества ему мешала ничем не объяснимая влюбленность в старшего конюха и его удачу. По отношению ко всем остальным колонистам Опришко держался с достоинством и никому не позволял на себе ездить. Ему помогал замечательный характер: был он всегда весел и любил такую же веселую компанию, а потому находился только в таких пунктах колонии, где не было ни одного опущенного носа и кислой физиономии Из коллектора29 он ни за что не хотел отправляться в колонию, и мне пришлось лично ехать за ним. Он встретил меня, лежа на кровати, презрительным взглядом: - Пошли вы к черту, никуда я не поеду! Меня предупредили о его героических достоинствах, и поэтому я с ним заговорил очень подходящим тоном: - Мне очень неприятно вас беспокоить, сэр, но я принужден исполнить свой долг и очень прошу вас занять место в приготовленном для вас экипаже. Опришко был сначала поражен моим "галантерейным обращением" и даже поднялся с кровати, но потом прежний каприз взял в нем верх, и он снова опустил голову на подушку. - Сказал, что не поеду!.. И годи! - В таком случае, уважаемый сэр, я, к великому сожалению, принужден буду применить к вам силу. Опришко поднял с подушки кудрявую голову и посмотрел на меня с неподдельным удивлением: - Смотри ты, откуда такой взялся? Так меня и легко взять силой! - Имейте в виду... Я усилил нажим в голосе и уже прибавил к нему оттенок иронии: -....дорогой Опришко... И вдруг заорал на него: - Ну, собирайся, какого черта развалился! Вставай, тебе говорят! Он сорвался с постели и бросился к окну: - Ей-богу, в окно выпрыгну! Я сказал ему с презрением: - Или прыгай немедленно в окно, или отправляйся на воз, - мне с тобой волынить некогда. Мы были на третьем этаже, поэтому Опришко засмеялся весело и открыто. - Вот прицепились!.. Ну, что ты скажешь? Вы заведующий колонией Горького? - Да. - Ну, так бы и сказали! Давно б поехали... Он энергично бросился собираться в дорогу. В колонии он участвовал решительно во всех операциях колонистов, но никогда не играл первую скрипку и, кажется, больше искал развлечений, чем какой-либо наживы. Сорока был моложе Опришко, имел круглое смазливое лицо, был основательно глуп, косноязычен и чрезвычайно неудачлив. Не было такого дела, в котором он не "засыпался" бы. Поэтому, когда колонисты увидали его связанным рядом с Опришко, они были очень недовольны: - Охота ж была Дмитру связываться с Сорокой... Конвоирами оказались предсельсовета и Мусий Карлович - наш старый знакомый. Мусий Карпович в настоящую минуту держался с видом обиженного ангела. Лука Семенович был идеально трезв и начальственно неприступен. Его рыжая борода была аккуратно расчесана, под пиджаком надета чистейшая вышитая рубаха, - очевидно, недавно был в церкви. Председатель начал: - Хорошо вы воспитываете ваших колонистов. - А вам какое до этого дело? - А вот какое: людям от ваших воспитанников житья нет, на дороге грабят, крадут все. - Эй, дядя, а ты имел право связывать их? - раздалось из толпы колонистов. - Он думает, что это старый режим... - Вот взять его в работу... - Замолчите! - сказал я колонистам. - В чем дело, рассказывайте. Заговорил Мусий Карпович: - Повесила жинка спидныцю и одеяло на плетни, а эти двое проходили, смотрю - уже нету. Я за ними, а они - бегом. Куда ж мне за ними гнаться! Да спасибо Лука Семенович из церкви идут, так мы их и задержали... - Зачем связали? - опять из толпы. - Да чтоб не повтикалы. Зачем... - Тут не о том разговор, - заговорил председатель, - а пойдем протокола писать. - Да можно и без протокола. Вернули ж вам вещи? - Мало чего! Обязательно протокола. Председатель решил над нами покуражиться, и, правду сказать, основания были у него наилучшие: первый раз поймали колонистов на месте преступления. Для нас такой оборот дела был очень неприятен. Протокол означал для хлопцев верный допр, а для колонии несмываемый позор. - Эти хлопцы поймались в первый раз, - сказал я. - Мало ли что бывает между соседями! На первый раз нужно простить. - Нет, - сказал рыжий, - какие там прощения! Пойдемте в канцелярию писать протокола. Мусий Карпович тоже вспомнил: - А помните, как меня таскали ночью? Топор и до си у вас, да штрафу заплатил сколько! Да, крыть было нечем. Положили нас куркули на обе лопатки. Я направил победителей в канцелярию, а сам сказал хлопцам со злобой: - Допрыгались, черт бы вас побрал! "Спидныци"30 вам нужны! Теперь позора не оберетесь... Вот колотить скоро начну мерзавцев. А эти идиоты в допре насидятся. Хлопцы молчали, потому что действительно допрыгались. После такой ультрапедагогической речи и я направился в канцелярию. Часа два я просил и уламывал председателя? обещал, что такого больше никогда не будет, согласился сделать новый колесный ход для сельсовета по себестоимости. Председатель, наконец, поставил только одно условие: - Пусть все хлопцы попросят. За эти два часа я возненавидел председателя на всю жизнь. Между разговорами у меня мелькала кровожадная мысль: может быть, удастся поймать этого председателя в темном углу, будут бить - не отниму. Так или иначе, а выхода не было. Я приказал колонистам построиться у крыльца, на которое вышло начальство. Приложив руку к козырьку, я от имени колонии сказал, что мы очень сожалеем об ошибке наших товарищей, просим их простить и обещаем, что в дальнейшем такие случаи повторяться не будут. Лука Семенович сказал такую речь: - Безусловно, что за такие вещи нужно поступать по всей строгости закона, потому что селянин - это безусловно труженик. И вот, если он повесил юбку, а ты ее берешь, то это враги народа, пролетариата. Мне, на которого возложили советскую власть, нельзя допускать такого беззакония, чтобы всякий бандит и преступник хватал. А что вы тут просите безусловно и обещаете, так это, кто его знает, как оно будет. Если вы просите низко и ваш заведующий, он должен воспитывать вас к честному гражданству, а не как бандиты. Я, безусловно, прощаю. Я дрожал от унижения и злости. Опришко и Сорока, бледные, стояли в ряду колонистов. Начальство и Мусий Карпович пожали мне руку, что-то говорили величественно-великодушно, но я их не слышал. - Разойдись! Над колонией разлилось и застыло знойное солнце. Притаились над землей запахи чебреца. Неподвижный воздух синими струями окостенел над лесом. Я оглянулся вокруг. А вокруг была все та же колония, те же каменные коробки, те же колонисту, и завтра будет все то же: спидныци, председатель, Мусий Карпович, поездки в скучный, засиженный мухами город. Прямо передо мной была дверь в мою комнату, в которой стояли "дачка" и некрашеный стол, а на столе лежала пачка махорки. "Куда деваться? Ну, что я могу сделатф? Что я могу сделать?" Я повереул в лес. В сосновом лесу нет тени в полдень, но здесь всегда замечательно прибрано, далеко видно, и стройные сосенки так организованно, в таких непритязательных мизансценах умеют расположиться под небом. Несмотря на то, что мы жили в лесу, мне почти не приходилось бывать в самой его гуще. Человеческие дела приковывали меня к столам, верстакам, сараям и спальням. Тишина и чистота соснового леса, пропитанный смолистым раствором воздух притягивали к себе. Хотелось никуда отсюда не уходить и самому сделаться вот таким стройным, мудрым, ароматным деревом и в такой изящной, деликатной компании стоять под синим небом. Сзади хрустнула ветка. Я оглянулся: весь лес, сколько видно, был наполнен колонистами. Они осторожно передвигались в перспективе стволов, только в самых отдаленеых просветах перебегали по направлению ко мне. Я остановился, удивленный. Они тоже замерли на месте и смотрели на меня заостренными глазами, смотрели с каким-то неподвижным, испуганным ожиданием. - Вы чего здесь? Чего вы за мною рыщете? Ближайший ко мне Задоров отделился от дерева и грубовато сказал: - Идемте в колонию. У меня что-то брыкнуло в сердце. - А что в колонии случилось? - Да ничего... Идемте. - Да говори, черт! Что вы, нанялись сегодня воду варить надо мной? Я быстро шагнул к нему навстречу. Подошло еще два-три человека, остальные держались в сторонке. Задоров шепотом сказал: - Мы уйдем, только сделайте для нас одно одолжение. - Да что вам нужно? - Дайте сюда револьвер. - Револьвер? Я вдруг догадался, в чем дело, и рассмеялся: - Ах, револьвер! Извогьте. Вот чудаки! Но ведь я же могу повеситься или утопиться в озере. Задоров вдруг расхохотался на весь лес. - Да нет, пускай у вас! Нам такое в голову пришло. Вы гуляете? Ну, гуляйте. Хлопцы, назад! Что же случилось? Когда я повернул в лес, Сорока влетел в спальню: - Ой, хлопци, голубчики ж, ой, скорийше идить в лес! Антон Семенович стреляться... Его не дослушали и вырвались из спальни. Вечером все были невероятно смущены, только Карабанов валял дурака и вертелся между кроватями, как бес. Задоров мило скалил зубы и все почему-то прижимался к цветущему личику Шелапутина. Бурун не отходил от меня и настойчиво-таинственно помалкивал. Опришко занимался истерикой: лежал в комнате у Козыря и ревел в грязную подушку. Сорока, избегая насмешек ребят, где-то скрылся. Задоров сказал: - Давайте играть в фанты. И мы действительно играли в фанты. Бывают же такие гримасы педагогики: сорок достаточно оборванных, в достаточной мере голодных ребят при свете керосиновой лампочки самым веселым образом занимались фантами. Только без поцелуев. 20. О ЖИВОМ И МЕРТВОМ Весною нас к стенке прижали вопросы инвентаря. Малыш и Бандитка просто никуда не годились, на них нельзя было работать. Ежедневно с утра в конюшне Калина Иванович произносил контрреволюционные речи, упрекая советскую власть в бесхозяйственности и в безжалостном отношении к животным: - Если ты строишь хозяйство, так и дай же живой инвентарь, а не мучай бессловесную тварь. Теорехтически это, конечно, лошадь, а прахтически так она падает, и жалво смотреть, а не то что работать. Братченко вел прямую линию. Он любил лошадей просто за то, что они живые лошади, и всякая лишняя работа, наваленная на его любимцев, его возмущала и оскорбляла. На всякие домогательства и упреки он всегда имел в запасе убийственный довод: - А вот если бы тебя заставили потягать плуг? Интересно бы послушать, как бы ты запел. Разговоры Калины Ивановича он понимал как директиву не давать лошадей ни для какой работы. Но мы и требовать не имели охоты. Во второй колонии была уже отстроена конюшня, нужно было ранней весной перевести туда двух лошадей для вспашки и посева. Но переводить было нечего. Как-то в разговоре с Черненко, председателем губернской РКИ, я рассказал о наших затруднениях: с мертвым инвентарем кое-как перекрутимся, на весну хватит, а вот с лошадьми беда. Ведь шестьдесят десятин! А не обработаем, - что нам запоют селяне? Черненко задумался и вдруг вскочил с радостью: - Стой! У меня же здесь имеется хозяйственная часть. На весну нам лошадей столько не нужно. Я вам дам на время трех, кстати и кормить не нужно будет, а вы месяца через полтора возвратите. Да вот поговори с нашим завхозом. Завхоз РКИ оказался человеком крутым и хозяйственным. Он потребовал солидную плату за прокат лошадей: за каждый месяц пять пудов пшеницы и колеса для их экипажа: - У вас же есть колесная. - Разве же так можно? Шкуру сдираете! С кого? - Я заведующий хозяйством, а не добрая барыня. Лошади какие! Я бы не дал ни за что, - испортите, загоняете, знаю вас. Я таких лошадей два года собирал, - не лошади, а красота! Впрочем, я мог бы наобещать ему по сто пудов пшеницы и колеса для всех экипажей в городе. Нам нужны были лошади. Завхоз написал договор в двух экземплярах, в котором все было изложено очень подробно и внушительно. "...именуемая в дальнейшем колонией... каковые колеса будут считаться переданными хозяйственной части губРКИ после приема их специальной комиссией и составления соответствующего акта... За каждый просроченный день возвращения лошадей колония уплачивает хозяйственной части губРКИ по десять фунтов пшеницы за одну лошадь... А в случае невыполнения колонией настоящего договора колония уплачивает неустойку в размере пятикратной стоимости убытков..." На другой день Калина Иванович и Антон с большим торжеством въехали в колонию. Малыши с утра дежурили далеко на дороге; вся колония, даже воспитатели, томились в ожидании Шелапутин с Тоськой выиграли больше всех: они встретили процессию на шоссе и немедленно взгромоздились на коней. Калина Иванович не способен был ни улыбаться, ни разговаривать, настолько наполнили его существо важность и недоступность. Антон даже головы не повернул в нашу сторону, - вообще все живые существа потеряли для него всякую цену, кроме тройки вороных лошадей, привязанных сзади к нашему возу. Калина Иванович вылез из гробика, стряхнул солому с пиджака и сказал Антону: - Ты ж там смотри, поставить как следует, это тебе не какие-нибудь Бандитки. Антон, бросив отрывистые распоряжения своим помощникам, запихивал старых любимцев в самые дальние и неудобные станки, грозил чересседельником любопытным, заглядывающим в конюшню, а Калине Ивановичу ответил по-приятельски грубовато: - Упряж гони, Калина Иванович, это барахло не годится! Лошади были все вороные, высокие и упитанные. Они принесли с собою старые клички, и это в глазах колонистов сообщало им некоторую родовитость. Звали их: Зверь, Коршун и Мэри. Впрочем, Зверь скоро разочаровал нас: это был видный жеребец, но для сельскохозяйственной работы не подходил, скоро уставал и задыхался. Зато Коршун и Мэри оказались во всех отношениях удобными коняками: сильными, тихими, красивыми. Надежды Антона на какую-то чудесную рысь, благодаря которой он надеялся затмить нашим выездом всех городских извозчиков, правда, оказались напрасными, но в плуге и в сеялке они были великолепны, и Калина Иванович только кряхтел от удовольствия, докладывая мне по вечерам, сколько вспахано и сколько засеяно. Беспокоило его только в высшей степени неудобное ведомственное положение лошадиных хозяев. - Все это хорошо, знаешь, а только с этим РКИ связываться... как-то оно... Что захотят, то и сделают. А жалиться куда ж пойдешь? В РКИ? Во второй колонии зашевелилась жизнь. Один из домов был закончен, и в нем поселилось шесть колонистов. Жили они там без воспитателя и без кухарки, запаслись кое-какими продуктами из нашей кладовой и кое-как сами готовили себе пищу в печурке в саду. На обязанности их лежало: охранять сад и постройки, держать переправу на Коломаке и работать в конюшне, в которой стояли две лошади и где эмиссаром Братченко сидел Опришко. Сам Антон решил остаться в главной колонии; здесь было люднее и веселее. Он ежедневно совершал инспекторские наезды во вторую колонию, и его посещений побаивались не только конюхи, не только Опришко, но и все колонисты. На полях второй колонии шла большая работа. Шестьдесят десятин все были засеяны, правда, без особенного агрономического умения и без правильного плана полей, но были там и пшеница озимая, и пшеница яровая, и рожь, и овес. Несколько десятин было под картофелем и свеклой. Здесь требовались полка и окучивание, и нам поэтому приходилось разрываться на части. В это время в колонии было уже шестьдесят колонистов. Между первой и второй колониями в течение всего дня и до самой глубокой ночи совершалось движение: проходили группы колонистов на работу и с работы, проезжали наши подводы с семенным материалом, фуражом и продуктами для колонистов, проезжали наемные селянские подводы с материалами для постройки, Калина Иванович в стареньком кабриолете, который он где-то выпросил, верхом на Звере проносился Антон, замечательно ловко сидя в седле. По воскресеньям почти вся колония отправлялась купаться к Коломаку, - колонисты, воспитатели, а за ними как-то понемногу приучились собираться на берегу уютной, веселой речушки соседние парубки и девчата, комсомольцы с Пироговки и Гончаровки и кулацкие сынки с наших хуторов. Наши столяры выстроили на Коломаке небольшую пристань, и мы держали на ней флаг с буквами "КГ". Между пристанью и нашим берегом целый день курсировала зеленая лодка с таким же флагом, обслуживаемая Митькой Жевелием и Витькой Богоявленским. Наши девчата, хорошо разбираясь в значении нашего представительства на Коломаке, из разных остатков девичьих нарядов сшили Митьке и Витьке матросские рубашки, и много пацанов как в колонии, так и на много километров кругом, свирепо завидовали этим двум исключительно счастливым людям. Коломак сделался центральным нашим клубом. В самой колонии было весело и звучно от постоянного рабочего напряжения, от неизбывной рабочей заботы, от приезда селян заказчиков, от воркотни Антона и сентенций Калины Ивановича, от неистощимого хохота и проделок Карабанова, Задорова и Белухина, от неудач Сороки и Галатенко, от струнного звона сосен, от солнца и молодости. К этому времени мы уже забыли, что такое грязь, что такое вши и чесотка. Колония блистала чистотой и новыми заплатами, аккуратно наложенными на каждое подозрительное место все равно на каком предмете: на штанах, на заборе, на стенке сарая, на старом крылечке. В спальнях стояли те же "дачки", но на них запрещалось сидеть днем, и для этого специально имелись некрашеные сосновые лавки. В столовой такие же некрашеные столы ежедневно скоблились особыми ножами, сделанными в кузнице В кузнице к этому времени совершились существенные перемены. Дьявольский план Калины Ивановича был уже выполнен полностью: Голованя прогнали за пьянство и контрреволюционные собеседования с заказчиками, но кузнечное оборудование Головань и не пытался получить обратно, - безнадежное это было дело. Он только укоризненно и иронически покачал головой, когда уходил: - И вы такие ж хозяева, як и вси, - ограбили чоловика, от и хозяева! Белухина такими речами нельзя было смутить, человек недаром читал книжки и жил между людьми. Он бодро улыбнулся в лицо Голованя и сказал: - Какой ты несознательный гражданин, Софрон! Работаешь у нас второй год, а до сих пор не понимаешь: это ведь орудия производства. - Ну, я ж и кажу... - А орудия производства должны, понимаешь, по науке, принадлежать пролетариату. А вот тебе и пролетариат стоит, видишь? И показал Голованю настоящих живых представителей славного класса пролетариев! Задорова, Вершнева и Кузьму Лешего. В кузнице командует Семен Богданенко, настоящий потомственный кузнец, фамилия, пользующаяся старой славой в паровозных мастерских. У Семена в кузнице военная дисциплина и чистота; все гладилки, молотки и молоты чинно глядят каждый с назначенного ему места, земляной пол выметен, как в хате у хорошей хозяйки, на горне не просыпано ни одного грамма угля, а с заказчиками разговоры очень короткие и ясные: - Здесь тебе не церковь - нечего торговаться. Семен Богданенко грамотен, чисто выбрит и никогда не ругается. В кузнице работы по горло: и наш инвентарь и селянский. Другие мастерские в это время почти прекратили работу, только Козырь с двумя колонистами по-прежнему возился в своем колесном сарайчике: на колеса спрос не уменьшался. Для хозяйственной части РКИ нужны были особые колеса - под резиновые шины, а таких колес Козырь никогда не делал. Он был очень смущен этой гримасой цивилизации и каждый вечер после работы грустил: - Не знали мы этих резиновых шин. Господь наш Иисус Христос пешком ходил и апостолы... а теперь люди на железных шинах пусть бы ездили. Калина Иванович строго говорил Козырю: - А железная дорога? А автомобиль? Как, по-твоему? Что ж с того, что твой господь пешком ходив? Значит, некультурный или, может, деревенский, такой же, как и ты. А может, и ходив того, что голодранець, а як бы посадив кто на машину, так и понравилось бы. А то - "пешком ходив"! Стыдно старому человеку такое говорить. Козырь несмело улыбнулся и растерянно шептал: - Если б посмотреть, как это под резиновые шины, так, может, с божьей помощью и сделали бы. А на сколько ж спиц, господь его знает? - Да ты пойди в РКИ и посмотри. Посчитай. - Господи прости, где мне, старому, найти такое? Как-то в середине июня Черненко захотел ребятам доставить удовольствие: - Я тут кое с кем говорил, так к вам балерины приедут, пусть ребята посмотрят. У нас в оперном, знаешь, хорошие балерины. Ты вечерком их доставь туда. - Это хорошо. - Только смотри, народ они нежный, а твои бандиты их перепугают чем. Да на чем ты их довезешь? - А у нас есть экипаж. - Видел я. Не годится. Ты пришли лошадей, а экипаж пусть возьмут мой, здесь запрягут и - за балеринами. Да на дороге поставь охрану, а то еще попадутся кому в лапы: вещь соблазнительная. Балерины приехали поздно вечером, всю дорогу дрожали, смешили Антона, который их успокаивал: - Да что вы боитесь, у вас же и взять нечего. Это не зима: зимой шубы забрали бы. Наша охрана, неожиданно вынырнувшая из лесу, привела балерин в такое состояние, что по приезде в колонию их немедленно нужно было поить валерьянкой. Танцевали они очень неохотно и сильно не понравились ребятам. Одна, помоложе, с великолепной и выразительно смуглой спиной, в течение вечера всю эту спину истратила на выражение высокомерного и брезгливого равнодушия ко всей колонии. Другая, постарше, поглядывала на нас с нескрываемым страхом. Ее вид особенно раздражал Антона: - Ну, скажите, пожалуйста, стоило пару коней гонять в город и обратно, а потом опять в город и обратно? Я вам таких и пешком приведу сколько угодно из города. - Так те танцевать не будут! - смеется Задоров. - Ого! Хиба ж так? За роялем, давно уже украшавшим одну из наших спален, - Екатерина Григорьевна, Играет она слабо, и музыка ее не приспособлена к балету, а балерины не настолько деликатны, чтобы как-нибудь замять два-три такта. Они обиженно изнемогают от варварских ошибок и остановок. Кроме того, они страшно спешили на какой-то интересный вечер. Пока у конюшни, при фонарях и шипящей ругани Антона, запрягали лошадей, балерины страшно волновались: они обязательно опоздают на вечер. От волнения и презрения к этой провалившейся в темноте колонии, к этим притихшим колонистам, к этому абсолютно чуждому обществу они ничего даже не могли выразить, а только тихонько стонали, прислонившись друг к другу. Сорока на козлах бузил по поводу каких-то постромок и кричал, что он не поедет. Антон, не стесняясь присутствия гостей, отвечал Сороке: - Ты кто - кучер или балерина? Так чего ты танцуешь на козлах? Ты не поедешь? Вставай!.. Сорока, наконец, дергает вожжами. Балерины замерли и в предсмертном страхе поглядывают на карабин, перекинутый через плечо Сороки. Все-таки тронулись. И вдруг снова крик Братченко: - Да что ты, ворона, наделал? Чи тебе повылазило, чи ты сказывся, как ты запрягал? Куда ты Рыжего поставил, куда ты Рыжего всунул? Перепрягай! Коршуна под руку, - сколько раз тебе говорил! Сорока не спеша стаскивает винтовку и укладывает на ноги балерин. Из фаэтона раздаются слабые звуки сдерживаемых рыданий. Карабанов за моей спиной говорит: - Таки добрало. А я думал, что не доберет. Молодцы хлопцы! Через пять минут экипаж снова трогается. Мы сдержанно прикладываем руки к козырькам фуражек, без всякой, впрочем, надежды получить ответное приветствие. Резиновые шины запрыгали по камням мостовой, но в это время мимо нас летит вдогонку за экипажем нескладная тень, размахивает руками и орет: - Стойте! Постойте ж, ради Христа! Ой, постойте ж, голубчики! Сорока в недоумении натягивает вожжи, одна из балерин подхватывается с сиденья. - От было забыл, прости, царица небесная! Дайте ось спицы посчитаю... Он наклоняется над колесом, рыдания из фаэтона сильнее, и к ним присоединяется приятное контральто: - Ну, успокойся же, успокойся... Карабанов отталкивает Козыря от колеса: - Иди ты, дед, к... Но сам Карабанов не выдерживает, фыркает и опрокидывается в лес. Я тоже выхожу из себя: - Трогай, Сорока, довольно волынить! Нанялись, что ли? Сорока лупит с размаху Коршуна. Колонисты заливаются откровенным смехом, под кустом стонет Карабанов, даже Антон хохочет: - Вот будет потеха, если еще и бандиты остановят! Тогда обязательно опоздают на вечер. Козырь растерянно стоит в толпе и никак не может понять, какие важные обстоятельства могли помешать посчитать спицы. За разными заботами мы и не заметили, как прошли полтора месяца. Завхоз РКИ приехал к нам минута в минуту. - Ну, как наши лошади? - Живут. - Когда вы их пришлете? Антон побледнел: - Как это - "пришлете"? Ого, а кто будет работать? - Договор, товарищи, - сказал завхоз черствым голосом, - договор. А пшеницу когда можно получить? - Что вы! Надо же собрать да обмолотиться, пшеница еще в поле. - А колеса? - Да, понимаете, наш колесник спицы не посчитал, не знает, на сколько спиц делать колеса. И размеры ж... Завхоз чувствовал себя большим начальством в колонии. Как же, завхоз РКИ! - Придется платить неустойку по договору. По договору. И с сегодняшнего дня, знайте же, десять фунтов в день, десять фунтов пшеницы. Как хотите. Завхоз уехал. Братченко со злобой проводил его беговые дрожки и сказал коротко: - Сволочь! Мы были очень расстроены. Лошади до зарезу нужны, но не отдавать же ему весь урожай! Калина Иванович ворчал: - Я им не отдам пшеницу, этим паразитам; пятнадцать пудов в месяц, а теперь еще по десять фунтов. Они там пишут все по теории, а мы, значит, хлеб робым. А потом им и хлеб отдай и лошадей отдай. Где хочешь бери, а пшеницы я не дам! Ребята отрицательно относились к договору: - Если им пшеницу отдавать, так пусть она лучше на корне посохнет. Або нехай забирают пшеницу, а лошадей нам оставят. Братченко решил вопрос более примирительно: - Вы можете и пшеницу отдавать, и жито, и картошку, а лошадей я не отдам Хоть ругайтесь, хоть не ругайтесь, а лошадей они не увидят. Наступил июль. На лугу ребята косили сено, и Калина Иванович расстраивался: - Плохо косят хлопцы, не умеют. Так это ж сено, а как же с житом будет, прямо не знаю. Жита ж семь десятин, да пшеницы восемь десятин, да яровая, да овес. Что ты его будешь делать? Надо непременно жатку покупать. - Что ты, Калина Иванович? За какие деньги купишь жатку? - Хоть лобогрейку. Стоила раньше полтораста рублей або двести. Вечером он пришел ко мне и принес пригоршню жита. - Видишь, через два дня, никак не позже, убирать. Готовились косить жито косами. Жатву решили открыть торжественно, праздником первого снопа. В нашей колонии на теплом песке жито поспевало раньше, и это было удобно для устройства праздника, к которому мы готовились, как к очень большому торжеству. Было приглашено много гостей, варили хороший обед, выработали красивый и значительный ритуал торжественного начала жатвы. Уже украсили арками и флагами поле, уже пошили хлопцам свежие костюмы, но Калина Иванович был сам не свой. - Пропал урожай! Пока выкосят, посыплется жито. Для ворон работали. Но в сараях колонисты натачивали косы и приделывали к ним грабельки, успокаивая Калину Ивановича: - Ничего не пропадет, Калина Иванович, все будет, как у настоящих граков. Было назначено восемь косарей. В самый день праздника рано утром разбудил меня Антон: - Там дядько приехал и жатку привез. - Какую жатку? - Привез такую машину. Здоровая, с крыльями - жатка. Говорит: чи не купят? - Так ты его отправь. За какие же деньги - ты же знаешь... - А он говорит - може, променяют. Он на коня хочет променять Оделся я, вышел к конюшне. Посреди двора стояла жатвенная машина, еще не старая, видно, для продажи специально выкрашенная. Вокруг нее толпились колонисты, и тут же злобно посматривал на жатку, и на хозяина, и на меня Калина Иванович. - Что это он, в насмешку приехав, что ли? Кто его сюда притащив? Хозяин распрягал лошадей. Человек аккуратный, с благообразной сивой бородой. - А почему продаешь? - спросил Бурун. Хозяин оглянулся: - Да сына женить треба. А у меня есть жатка, - другая жатка, с нас хватит, а вон коня нужно сыну дать. Карабанов зашептал мне на ухо: - Брешет. Я этого дядька знаю... Вы не с Сторожевого? - Эге ж, с Сторожевого. А ты ж що ж тут? А чи ты не Семен Карабан? Панаса сынок? - Так как же! - обрадовался Семен. - Так вы ж Омельченко? Мабуть, боитесь, що отберут? Ага ж? - Та оно и то, що отобрать могуть, да и сына женить же... - А хиба ваш сын доси не в банде? - Що вы, Христос з вами!.. Семен принял на себя руководство всей операцией. Он долго беседовал с хозяином возле морд лошадей, они друг другу кивали головами, хлопали по плечам и локтям. Семен имел вид настоящего хозяина, и было видно, что и Омельченко относится к нему, как к человеку понимающему. Через полчаса Семен открыл секретное совещание на крыльце у Калины Ивановича. На совещании присутствовали я, Калина Иванович, Карабанов, Бурун, Задоров, Братченко и еще двое-трое старших колонистов. Остальные в это время стояли вокруг жатки и молчаливо поражались тому, что на свете у некоторых людей существует такое механическое счастье. Семен объяснил, что дядько хочет получить за жатку коня, что в Сторожевом будут производить учет машин и хозяин боится, что отберут даром, а коня не отберут, потому что он женит сына. - Може, и правда, а може, и нет, не наше дело, - сказал Задоров, - а жатку нужно взять. Сегодня и в поле пустим. - Какого же ты коня отдашь? - спросил Антон. - Малыш и Бандитка никуда не годятся, Рыжего, что ли, отдашь? - Да хоть бы и Рыжего, - сказал Задоров. - Это же жатка! - Рыжего? А ты это вид... Карабанов перебил горячего Антона: - Нет, Рыжего ж, конечно, нельзя отдавать. Один конь в колонии, на что Рыжего? Давайте дадим Зверя. Конь видный и на племя еще годится. Семен хитро глядел на Калину Ивановича. Калина Иванович даже не ответил Семену. Выбил трубку о ступеньку крыльца, поднялся: - Некогда мне с вами глупостями заниматься. И ушел в свою квартиру. Семен проводил его прищуренным глазом и зашептал: - Серьезно, Антон Семенович, отдавайте Зверя. Все перемелется, а жатка у нас будет. - Посадят. - Кого?.. Вас? Да никогда в жизни! Жатка ж дороже коня стоит. Пускай РКИ возьмет вместо Зверя жатку. Что ему, не все равно? Никакого же убытка, а мы успеем с хлебом. Все равно же от Зверя никакого толку... Задоров увлекательно рассмеялся: - Вот история! А в самом деле!.. Бурун молчал и, улыбаясь, шевелил, у рта житным колосом. Антон с сияющими глазами смеялся: - Вот будет потеха, если РКИ жатку в фаэтон запряжет... вместо Зверя. Ребята смотрели на меня горящими глазами. - Ну, решайте, Антон Семенович... решайте, ничего нет страшного. Если и посадят, то не больше как на неделю. Бурун, наконец, сделался серьезным и сказал: - Как ни крути, а отдавать жеребца нужно. Иначе нас все дураками назовут. И РКИ назовет. Я посмотрел на Буруна и сказал просто: - Верно! Выводи, Антон, жеребца! Все бросились к конюшне. Хозяину Зверь понравился. Калина Иванович дергал меня за рукав и говорил шепотом: - Чи ты сказывся? Што, тебе жизнь надоела? Та хай она сказыться и колония, и жито... Чего ты лезешь? - Брось, Калина... Все равно. Будем жать жаткой. Через час хозяин уехал с Зверем. А еще через два часа в колонию приехал Черненко и увидел во дворе жатку. - О молодцы! Где это вы выдрали такую прелесть? Хлопцы вдруг затихли, как перед грозой. Я с тоской посмотрел на Черненко и сказал: - Случайно удалось. Антон хлопнул в ладоши и подпрыгнул: - Выдрали чи не выдрали, товарищ Черненко, а жатка есть. Хотите сегодня поработать? - На жатке? - На жатке. - Идет, вспомним старину!.. А ну, давай ее проверим. Черненко с ребятами до начала праздника возился с жаткой: смазывали, чистили, что-то прилаживали, проверяли. На празднике после первого торжественного момента Черненко сам залез на жатку и застрекотал по полю. Карабанов давился от смеха и кричал на все поле: - От! Хозяина сразу видно. Завхоз РКИ ходил по полю и приставал ко всем: - А что это Зверя не видно? Где Зверь? Антон показывал кнутом на восток: - Зверь во второй колонии. Там завтра жито жать будем, пусть отдохнет. В лесу были накрыты столы. За торжественным обедом ребята усадили Черненко, угощали пирогами и борщом и занимали разговорами. - Это вы славно устроили: жатку. - Правда ж, добре? - Добре, добре. - А что лучше, товарищ Черненко, конь или жатка? - стреляет глазами по всему фронту Братченко. - Ну, это разно сказать можно. Смотря, какой конь. - Ну вот, например, если такой конь, как Зверь? Завхоз РКИ опустил ложку и тревожно задвигал ушами. Карабанов вдруг прыснул и спрятал голову под стол. За ним в припадке смеха зашатались за столом хлопцы. Завхоз вскочил и давай оглядываться по лесу, как будто помощи ищет. А Черненко ничего не понимает: - Чего это они? А разве Зверь - плохой конь? - Мы променяли Зверя на жатку, сегодня променяли, - сказал я отнюдь без всякого смеха. Завхоз повалился на лавку, а Черненко и рот разинул. Все притихли. - Променяли на жатку? - пробормотал Черненко и глянул на завхоза. Обиженный завхоз вылез из-за стола. - Мальчишеское нахальство и больше ничего. Хулиганство, своеволие... Черненко вдруг радостно улыбнулся: - Ах, сукины сыны! В самом деле? Что же с жаткой будем делать? - Ну, что же, у нас договор: пятикратный размер убытков, - жестоко пилил завхоз. - Брось! - сказал Черненко с неприязнью. - Ты на такую вещь не способен. - Я? - Вот именно, не способен, а поэтому закройся. А вот они способны. Им нужно жать, так они знают, что хлеб дороже твоих пятикратных, понимаешь? А что они нас с тобой не боятся, так это тоже хорошо. Одним словом, мы им жатку сегодня дарим. Разрушая парадные столы и душу завхоза РКИ, ребята подбросили Черненко вверх. Когда он, отряхиваясь и хохоча, встал, наконец, на ноги, к нему подошел Антон и сказал: - Ну, а Мэри и Коршун как же? - Что - "как же"? - Ему отдавать? - кивнул Антон на завхоза. - А что же, и отдашь. - Не отдам, - сказал Антон. - Отдашь, довольно с тебя жатки! - рассердился Черненко. Но Антон тоже рассердился: - Забирайте вашу жатку! На черта ваша жатка? Что, в нее Карабанова запрягать будем? Антон ушел в конюшню. - Ах, и сукин же сын! - сказал озабоченно Черненко. Кругом притихли. Черненко оглянулся на завхоза: - Влезли мы с тобой в историю. Ты им продай как-нибудь там в рассрочку, черт с ними: хорошие ребята, даром что бандиты. Пойдем, найдем этого черта вашего сердитого. Антон в конюшне лежал на куче сена. - Ну, Антон, я тебе лошадей продал. Антон поднял голову: - А не дорого? - Как-нибудь заплатите. - Вот это дело, - сказал Антон, - вы умный человек. - Я тоже так думаю, - улыбнулся Черненко. - Умнее вашего завхоза. 21. ВРЕДНЫЕ ДЕДЫ Летом по вечерам чудесно в колонии. Просторно раскинулось ласковое живое небо, опушка леса притихла в сумерках, силуэты подсолнухов на краях огородов собрались и отдыхают после жаркого дня, теряется в неясных очертаниях вечера прохладный и глубокий спуск к озеру. У кого-нибудь на крыльце сидят, и слышен невнятный говор, а сколько человек там и что за компания - не разберешь. Наступает такой час, когда как будто еще светло, но уже трудно различать и узнавать предметы. В этот час в колонии всегда кажется пусто. Спрашиваешь себя: да куда же это подевались хлопцы? Пройдитесь по колонии, и вы увидите их всех. Вот в конюшне человек пять совещаются у висящего на стене хомута, в пекарне целое заседание, - через полчаса будет готов хлеб, и все люди, прикосновенные к этому делу, к ужину, к дежурству по колонии, расположились на скамьях в чисто убранной пекарне и тихонько беседуют. Возле колодца разные люди случайно оказались вместе: тот с ведром бежал за водой, тот шел мимо, а третьего остановили потому, что еще утром была в нем нужда: все забыли о воде и вспомнили о чем-то другом, может быть, и неважном... но разве бывает что-нибудь неважное в хороший летний вечер? У самого края двора, там, где начинается спуск к озеру, на поваленной вербе, давно потерявшей кору, уселась целая стайка, и Митягин рассказывает одну из своих замечательных сказок: - ...Значит, утром и приходят люди в церковь, смотрят - нет ни одного попа. Что такое? Куда попы девались? А сторож и говорит: "То ж, наверное, наших попов черт носил сегодня в болото. У нас же четыре попа". - "Четыре". - "Ну, так оно и есть: четыре пот за ночь в болото перетащил..." Ребята слушают тихонько, с горящими глазами, иногда только радостно взвизгивает Тоська: ему не столько нравится черт, сколько глупый сторож, который целую ночь смотрел и не разобрал, своих попов или чужих черт таскал в болото. Представляются все эти одинаковые, безыменные жирные попы, все это хлопотливое, тяжелое предприятие, - подумайте, перетаскать их всех на плечах в болото! - все это глубокое безразличле к их судьбе, такое же вот безразличие, какое бывает при истреблении клопов. В кустах бывшего сада слышится взрывныл смех Оли Вороновой, ей отвечает баритонный поддразнивающий говорок Буруна, снова смех, но уже не одной Оли, а целого девичьего хора, и на поляну вылетает Бурун, придерживая на голове смятию фуражку, а за ним веселая пестрая погоня. На полянке остановился заинтересованный Шелапутин и не знает, что ему делать - смеяться или удирать, ибо у него тоже с девочками старые счеты. Но тихие, задумчивые, лирические вечера не всегда соответствовали нашему настроению. И кладовые колонии, и селянские погреба, и даже квартиры воспитателей не перестали еще быть ареной дополнительной деятельности, хотя и не столь продуктивной, как в первый год нашей колонии. Пропажа отдельных вещей в колонии вообще сделалась редким явлением. Если и появлялся в колонии новый специалист по таким делам, то очень быстро начинал понимать, что ему приходится иметь дело не с заведующим, а с значительной частью коллектива, а коллектив в своих реакциях был чрезвычайно жесток. В начале лета мне с трудом удалось вырвать из рук колонистов одного из новеньких, которого ребята поймали при попытке залезть через окно в комнату Екатерины Григорьевны. Его били с той слепой злобой и безжалостностью, на которую способна только толпа. Когда я очутился в этой толпе, меня с такой же злобой отшвырнули в сторону, и кто-то закричал в горячке: - Уберите Антона к чертям! Летом в колонию был прислан комиссией Кузьма Леший. Его кровь наверняка наполовину была цыганской. На смуглом лице Лешего были хорошо пригнаны и снабжены прекрасным вращательным аппаратом огромные черные глаза, и этим глазам от природы было дано определенное назначение: смотреть за тем, что плохо лежит и может быть украдено. Все остальные части тела Лешего слепо подчинялись распорядительным приказам цыганских глаз: ноги несли Лешего в ту сторону, в которой находился плохо лежащий предмет, руки послушно протягивались к нему, спина послушно изгибалась возле какой-нибудь естественной защиты, уши напряженно прислушивались к разным шорохам и другим опасным звукам. Какое участие принимала голова Лешего во всех этих операциях-невозможно сказать. В дальнейшей истории колонии голова Лешего была достаточно оценена, но в первое время она для всех колонистов казалась самым ненужным предметом в его организме. И горе и смех были с этих Лешим! Не было дня, чтобы он в чем-нибудь не попался: то сопрет с воза, только что прибывшего из города, кусок сала, то в кладовке из-под рук стянет горсть сахарного песку, то у товарища из кармана вытрусит махорку, то по дороге из пекарни в кухню слопает половину хлеба, то у воспитателя в квартире во время делового разговора возьмет столовый нож. Леший никогда не пользовался сколько-нибудь сложным планом или самым пустяковым инструментом: так уж он был устроен, что лучшим инструментом считал свои руки. Хлопцы пробовали его бить, но Леший только ухмылялся: - Да чего ж там бить меня? Я ж и сам не знаю, как оно так случилось, хоть бы и вы были на моем месте. Кузьма очень веселый парень. В свои шестнадцать лет он вложил большой опыт, много путешествовал, много видел, сидел понемногу во всех губернских тюрьмах, был грамотен, остроумен, страшно ловок и неустрашим в движениях, замечательно умел "садить гопака" и не знал, что такое смущение. За эти все качества ему многое прощали колонисты, но все же его исключительная вороватость нам начинала надоедать. Наконец он попал в очень неприятную историю, которая надолго привязала его к постели. Как-то ночью залез он в пекарню и был крепко избит поленом. Наш пекарь, Костя Ветковский, давно уже страдал от постоянных недостатков хлеба при сдаче, от уменьшенного припека, от неприятных разговоров с Калиной Ивановичем. Костя устроил засаду и был удовлетворен свыше меры: прямо на его засаду ночью прилез Леший. Наутро пришел Леший к Екатерине Григорьевне и просил помощи. Рассказал, что лазил на дерево рвать шелковицы и вот так исцарапался. Екатерина Григорьевна очень удивилась такому кровавому результату простого падения с дерева, но ее дело маленькое: перевязала Лешему физиономию и отвела в спальню, ибо без ее помощи Леший до спальни не добрался бы. Костя до поры до времени никому не рассказывал о подробностях ночи в пекарне: он занят был в свободное время в качестве сиделки у постели Кузьмы и читал ему "Приключения Тома Сойера". Когда Леший выздоровел, он сам рассказал обо всем происшедшем и сам первый смеялся над своим несчастьем. Карабанов сказал Лешему: - Слухай, Кузьма, если бы мне так не везло, я давно бы бросил красть. Ведь так тебя и убьют когда-нибудь. -Я и сам так думаю, чего это мне не везет? Это, наверное, потому, что я не настоящий вор. Надо будет еще раза два попробовать, а если ничего не выйдет, то и бросить. Правда же, Антон Семенович? - Раза два? - ответил я - В таком случае не нужно откладывать, попробуй сегодня, все равно ничего не выйдет. Не годишься ты на такие дела. - Не гожусь? - Нет. Вот кузнец из тебя хороший выйдет, Семен Петрович говорил. - Говорил? - Говорил. Только он еще говорил, что ты в кузнице два новых метчика спер, - наверное, они у тебя сейчас в карманах. Леший покраснел, насколько могла покраснеть его черная рожа. Карабанов схватил Лешего за карман и заржал так, как умел ржать только Карабанов: - Ну, конечно же, у него! Вот тебе уже первый раз и есть - засыпался. - От черт! - сказал Леший, выгружая карманы. Вот только такие случаи встречались у нас внутри колонии. Гораздо хуже было с так называемым окружением. Селянские погреба по-прежнему пользовались симпатиями колонистов, но это дело теперь было в совершенстве упорядочено и приведено в стройную систему. В погребных операциях принимали участие исключительно старшие, малышей не допускали и безжалостно и искренне возбуждали против них уголовные обвинения при малейшей попытке спуститься под землю. Старшие достигли настолько выдающейся квалификации, что даже кулацкие языки не смели обвинять колонию в этом грязном деле. Кроме того, я имел все основания думать, что оперативным руководством всех погребных дел состоит такой знаток, как Митягин. Митягин рос вором. В колонии он не брал потому, что уважал людей, живущих в колонии, и прекрасно понимал, что взять в колонии - значит обидеть хлопцев. Но на городских базарах и у селян ничего святого не было для Митягина. По ночам он часто не бывал в колонии, по утрам его с трудом поднимали к завтраку. По воскресеньям он всегда просился в отпуск и приходил поздно вечером, иногда в новой фуражке или шарфе и всегда с гостинцами, которыми угощал всех малышей. Малыши Митягина боготворили, но он умел скрывать от них свою откровенную воровскую философию. Ко мне Митягин относился по-прежнему любовно, но о воровстве мы с ним никогда не говорили. Я знал, что разговоры ему помочь не могли. Все-таки Митягин меня сильно беспокоил. Он был умнее и талантливее многих колонистов и поэтому пользовался всеобщим уважением. Свою воровскую натуру он умел показывать в каком-то неотразимо привлекательном виде. Вокруг него всегда был штаб из старших ребят, и этот штаб держался с митягинской тактичностью, с митягинским признанием колонии, с уважением к воспитателям. Чем занималась вся эта компания в темные тайные часы, узнать было затруднительно. Для этого нужно было либо шпионить, либо выпытывать кое у кого из колонистов, а мне казалось, что таким путем я сорву развитие так трудно родившегося тона. Если я случайно узнавал о том или другом похождении Митягина, я откровенно громил его на собрании, иногда накладывал взыскание, вызывал к себе в кабинет и ругал наедине. Митягин обыкновенно отмалчивался с идеально спокойной физиономией, приветливо и расположенно улыбался, уходя, неизменно говорил ласково и серьезно: - Спокойной ночи, Антон Семенович! Он был открытым сторонником чести колонии и очень негодовал, когда кто-нибудь "засыпался". - Я не понимаю, откуда берется это дурачье? Лезет, куда у него руки не стоят. Я предвидел, что с Митягиным придется расстаться. Обидно было признать свое бессилие и жалко было Митягина. Он сам, вероятно, тоже считал, что в колонии ему сидеть нечего, но и ему не хотелось покидать колонию, где у него завелось порядочное число приятелей и где все малыши липли к нему, как мухи на сахар. Хуже всего было то, что митягинской философией начинали заражаться такие, казалось бы, крепкие колонисты, как Карабанов, Вершнев, Волохов. Настоящую и открытую оппозицию Митягину составлял один Белухин. Интересно, что вражда Митягииа и Белухина никогда не принимала форм сварливых столкновений, никогда они не вступали в драки и даже не ссорились. Белухин открыто говорил в спальне, что, пока в колонии будет Митягин, у нас не переведутся воры. Митягин слушал его с улыбкой и отвечал незлобиво: - Не всем же, Матвей, быть честными людьми. Какого б черта стоила твоя честность, если бы воров не было? Ты только на мне и зарабатываешь. - Как - я на тебе зарабатываю? Что ты врешь? - Да обыкновенно как. Я вот украду, а ты не украдешь, вот тебе и слава. А если бы никто не крал, все были бы одинаковые. Я так считаю, что Антону Семеновичу нужно нарочно привозить таких, как я. А то таким, как ты, никакого ходу не будет. - Что ты все врешь! - говорил Белухин. - Ведь есть же такие государства, где воров нету. Вот Дания, и Швеция, и Швейцария. Я читал, что там совсем нет воров. - Н-н-ну, это б-б-брехня, - вступился Вершнев, - и т-там к-к-крадут. А ч-что ж х-хорошего, ч-что воров н-нет? Зато они... Ддания и Швейцар-р-рия - мелочь. - А мы что? - А м-мы, в-вот в-видишь, в-вот у-у-у-видишь, к-как себя п-п-покажем, в-вот р-р-революция, в-видишь, к-к-к-какая?.. - Такие, как вы, первые против революции стоите, вот что!.. За такие речи больше всех и горячее всех сердился Карабанов. Он вскакивает с постели, потрясает кулаком в воздухе и свирепо прицеливается черными глазами в добродушное лицо Белухина: - Ты чего здесь разошелся? Думаешь, если я с Митягиным лишнюю булку съем, так это вред для революции? Вы вс± привыкли на булки мерять... - Да что ты мне свою булку в глаза стромляешь? Не в булке дело, а в том, что ты, как свинья, ходишь, носом землю разрываешь. К концу лета деятельность Митягина и его товарищей была развернута в самом широком масштабе на соседних баштанах. В наших краях в то время очень много сеяли арбузов и дынь, некоторые зажиточные хозяева отводили под них по нескольку десятин. Арбузные дела начались с отдельных набегов на баштаны. Кража с баштана на Украине никогда не считалась уголовным делом. Поэтому и селянские парни всегда разрешали себе совершать небольшие вторжения на соседский баштан. Хозяева относились к этим вторжениям более или менее добродушно: на одной десятине баштана можно собрать до двадцати тысяч штук арбузов, утечка какой-нибудь сотни за лето не составляла особенного убытка. Но все же среди баштана всегда стоял курень, и в нем жил какой-нибудь старый дед, который не столько защищал баштан, сколько производил регистрацию непрошеных гостей. Иногда ко мне приходил такой дед и заявлял жалобу: - Вчера ваши лазили по баштану. Так вы им скажите, что недобре так делать. Нехай прямо приходят в курень, и чего ж там, всегда можно человеку угощение сделать. Скажи мени, и я тебе самый лучший арбуз выберу. Я передал просьбу деда хлопцам. Они воспользовались ею в тот же вечер, но в предлагаемую дедом систему внесли небольшие коррективы: пока в курене съедался выбранный дедом самый лучший арбуз и велись приятельские разговоры о том, какие были арбузы в прошлом году и какие были в то лето, когда японец воевал, на территории всего баштана хозяйничали нелегальные гости и уже без всяких разговоров набивали арбузами подолы рубах, наволочки и мешки. В первый вечер, воспользовавшись любезным приглашением деда, Вершнев предложил отправиться к деду в гости Белухину. Другие колонисты не протестовали против такого предпочтения. Матвей возвратился с баштана довольный: - Честное слово, так это хорошо: и поговорили, и удовольствие человеку произвели. Вершнев сидел на лавке и мирно улыбался. В дверь ввалился Карабанов. - Ну что, Матвей, погостювал? - Да, видишь, Семен, можно жить по-соседски. - Тебе хорошо: ты арбузов наелся, а нам же как? - Да чудак! Поди и ты к нему. - Вот тебе раз! Как тебе не стыдно? Если человек пригласил, так уже всем идти. Это по-свински выйдет. Нас шестьдесят человек. На другой день Вершнев вновь предложил Белухину идти в гости к деду. Белухин великодушно отказался: пусть идут другие. - Где я там буду искать других? Идем, что ли? Да ведь ты можешь и не есть арбузов. Посидишь, побалакаешь. Белухин сообразил, что Вершнев прав. Ему даже понравилась идея: пойти к деду в гости и показать, что колонисты ходят не из-за того, чтобы съесть арбуз. Но дед встретил гостей очень недружелюбно, и Белухину ничего не удалось показать. Напротив, дед показал им винтовку и сказал: - Вчера ваши преступники, пока вы здесь балакали, половину баштана снесли. Разве так можно делать? Нет, с вами, видно, нужно по-другому. Вот я буду стрелять. Белухин, смущенный, возвратился в колонию и в спальне раскричался. Ребята хохотали, и Митягин говорил: - Ты что, в адвокаты к деду нанялся? Ты вчера по закону слопал лучший арбуз, чего тебе еще нужно? А мы, может быть, и никакого не видели. Какие у деда доказательства? Дед ко мне больше не приходил. Но многие признаки показывали, что началась настоящая арбузная вакханалия. Однажды утром я заглянул в спальню и увидел, что весь пол в спальне завален арбузными корками. Я набросился на дежурного, кого-то наказал, потребовал, чтобы этого больше не было. Действительно, в следующие дни в спальнях было по-обычному чисто. Тихие, прекрасные летние вечера, полные журчащих бесед, хороших, ласковых настроений и неожиданно звонкого смеха, переходили в прозрачные торжественные ночи. Над заснувшей колонией бродят сны, запахи сосны и чебреца, птичьи шорохи и отзвуки собачьего лая в каком-то далеком государстве. Я выхожу на крыльцо. Из-за угла показывается дежурный колонист-сторож, спрашивает, который час. У его ног купается в прохладе и неслышно чапает пятнистый Букет. Можно спокойно идти спать. Но этот покой прикрывал очень сложные и беспокойные события. Как-то спросил меня Иван Иванович: - Это вы распорядились, чтобы лошади свободно гуляли по двору целыми ночами? Их могут покрасть. Братченко возмутился: - А что же, лошадям так нельзя уже и свежим воздухом подышать? Через день спросил Калина Иванович: - Чего это кони в спальни заглядывают? - Как "заглядывают"? - А ты посмотри: как утро, они и стоят под окнами. Чего они там стоят? Я проверил: действительно, ранним утром все наши лошади и вол Гаврюшка, подаренный нам за ненадобностью и старостью хозяйственной частью наробраза, располагались перед окнами спален в кустах сирени и черемухи и неподвижно стояли часами, очевидно, ожидая какого-то приятного для них события. В спальне я спросил: - Чего это лошади в ваши окна заглядывают? Опришко поднялся с постели, выглянул в окно, ухмыльнулся и крикнул кому-то: - Сережа, а пойди спроси этих идиотов, чего они стоят перед окнами. Под одеялами хмыкнули. Митягин, потягиваясь, пробасил: - Не нужно было в колонии таких любопытных скотов заводить, а то вам теперь беспокойство... Я навалился на Антона: - Что это за таинственные происшествия? Почему лошади торчат здесь каждое утро? Чем их сюда приманивают? Белухин отстранил Антона: - Не беспокойтесь, Антон Семенович, лошадям никакого вреда не будет. Антон нарочно их сюда водит, значит, приятность здесь ожидается. - Ну, ты, заболтал уже! - сказал Карабанов. - Да мы вам скажем Вы от запретили корки набрасывать на пол, а у нас не без того, что у кого-нибудь арбуз окажется... - Как это - "окажется"? - Да как? То дед кому подарит, то деревенские принесут... - Дед подарит? - спросил я укоризненно. - Ну, не дед, так как-нибудь иначе. Так куда же корки девать? А тут Антон выгнал лошадей прогуляться. Хлопцы и угостили. Я вышел из спальни. После обеда Митягин приволок ко мне в кабинет огромный арбуз: - Вот попробуйте, Антон Семенович. - Где ты достал? Убирайся со своим арбузом!.. И вообще я за вас возьмусь серьезно. - Арбуз самый честный, и специально для вас выбирали. Деду за этот кавун заплачено чистою монетою. А за нас, конечно, взяться давно пора, мы за это не обижаемся. - Проваливай и с кавуном и с разговорами! Через десять минут с тем же арбузом пришла целая депутация. К моему удивлению, речь держал Белухин, прерывая ее на каждом слове для того, чтобы захохотать: - Эти скоты, Антон Семенович, если бы вы знали, сколько поедают кавунов каждую ночь! Что же тут скрывать... У одного Волохова... он... это, конечно, неважно Как они достают - пускай будет на ихней совести, но безусловно, что и меня угощают, разбойники, нашли, понимаете, в моей молодой душе слабость: люблю страшно арбузы. Даже и девочки пропорцию свою получают и Тоське дают: нужно сказать, что в ихних душах все-таки помещаются благородные чувства. Ну, а знаем же, что вы кавунов не кушаете, только одни неприятности из-за этих проклятых кавунов. Так что примите уже этот скромный подарок. Я же человек честный, не какой-нибудь Вершнев, вы мне поверьте, деду за этот кавун заплачено, может, и больше того, сколько в нем производительности заложено человеческого труда, как говорит наука экономической политики. Закончив таким образом, Белухин сделался вдруг серьезен, положил арбуз на мой стол и скромно отошел в сторону. Непричесанный и по-обычному истерзанный Вершнев выглядывал из-за Митягина. - П-п-политической э-экономии, а не экономической п-политики. - Один черт, - сказал Белухин. Я спросил: - Чем заплатили деду? Карабанов загнул палец. - Вершнев припаял до кружки ручку, Гуд латку положил на чобот, а я посторожил за него полночи. - Воображаю, сколько за эти полночи вы прибавили к этому арбузу! - Верно, верно, - сказал Белухин. - Это я могу подтвердить по чести. Мы теперь с этим дедом контакт держим. А вот там в лесу есть баштан, так там, правда, такой вредный сидит, всегда стреляет. - А ты что, тоже на баштан начал ходить? - Нет, я не хожу, но выстрелы слышу: бывает, пойдешь пройтиться... Я поблагодарил ребят за прекрасный арбуз. Через несколько дней я увидел и вредного деда. Он пришел ко мне, вконец расстроенный. - Что же это такое будет? То тащили по ночам больше, а то уже и днем спасения не стало, приходят в обед целыми бандами, хоть плачь, - за одним погонишься, а другие по всему баштану. Я ребятам пригрозил, что буду сам ходить помогать охране или найму сторожей за счет колонии. Митягин сказал: - Вы этому граку верьте. Не в арбузах дело, а в том, что пройти нельзя мимо баштана. - Да чего вам мимо баштана ходить? Куда там дорога? - Какое его дело, куда мы идем? Чего он палит? Еще через день Велухин меня предупредил: - С этим дедом добром не кончится. Здорово хлопцы обижаются. Дед уже боится один сидеть в курене, с ним еще двое дежурят, и все с ружьями. А хлопцы этого вытерпеть не могут. В ту же ночь колонисты пошли на этот баштан цепью. Мои занятия по военнвму делу пошли на пользу. В полночь половина колонии залегла на меже баштана, вперед выслали дозоры и разведку. Когда деды подняли тревогу, хлопцы закричали "ура" и кинулись в атаку. Сторожа отступили в лес и в панике забыли в курене ружья. Часть ребят занялась реализацией победы, скатывая арбузы к меже под горку, остальные приступили к репрессиям: подожгли огромный курень. Один из сторожей прибежал в колонию и разбудил меня. Мы поспешили к месту боя. Курень на горке полыхал огромным костром, и от него стояло такое зарево, как будто горело целое село. Когда мы подбежали к баштану, на нем раздалось несколько выстрелов. Я увидел колонистов, залегших правильными отделениями в арбузных зарослях. Иногда эти отделения поднимались на ноги и перебегали к горящему куреню. Где-то на правом фланге командовал Митягин. - Не лезь прямо, заходи сбоку. - Кто это стреляет? - спросил я деда. - Да кто его знает? Там же никого нэма. Мабуть, то винтовку хтось забув, мабуть, то винтовка сама стреляет. Дело было, собственно говоря, закончено. Увидев меня, ребята как сквозь землю провалились. Дед повздыхал и ушел домой. Я возвратился в колонию. В спальнях был мертвый покой. Все не только спали, но даже храпели: никогда в жизни не слышал такого храпа. Я сказал негромко: - Довольно дурака валять, вставайте. Храп прекратился, но все продолжали настойчиво спать. - Вставайте, вам говорят. С подушек поднялись лохматые головы. Митягин глядел на меня и не узнавал: - В чем дело? Но Карабанов не выдержал: - Да брось, Митяга, чего там? Все меня обступили и начали с увлечением рассказывать о подробностях доблестной ночи. Таранец вдруг подпрыгнул, как обваренный: - Там же в курене ружья! - Сгорели... - Дерево сгорело, а то все годится. И вылетел из спальни. Я сказал: - Может быть, это все и весело, но все-таки это настоящий разбой. Я больше терпеть не могу. Если вы хотите продолжать так и дальше, нам будет не по дороге. Что это такое в самом деле: ни днем, ни ночью нет покоя ни колонии, ни всей округе" Карабанов схватил меня за руку: - Больше этого не будет. Мы сами видим, что довольно. Правда ж, хлопцы? Хлопцы загудели что-то подтверждающее. - Это все слова, - сказал я. - Предупреждаю, что если все эти разбойничьи дела будут повторяться, я кое-кого выставлю из колонии. Так и знайте, больше повторять не буду. На другой день на пострадавший баштан приехали подводы, собрали все, что на нем еще осталось, и уехали. На моем столе лежали дула и мелкие части сгоревших ружей. 22. АМПУТАЦИЯ Ребята не сдержали своего обещания. Ни Карабанов, ни Митягин, ни другие участники группы не прекратили ни походов на баштаны, ни нападений на коморы и погреба селян. Наконец они организовали новое, очень сложное предприятие, которое увенчалось целой какофонией приятных и неприятных вещей. Однажды ночью они залезли на пасеку Луки Семеновича и утащили два улья вместе с медом и пчелами. Ульи они принесли в колонию ночью и поместили их в сапожную мастерскую, в то время не работавшую. На радостях устроили пир, в котором принимали участие многие колонисты. Наутро можно было составить точный реестр участников, - все они ходили по колонии с красными, распухшими физиономиями Лешему пришлось даже обратиться за помощью к Екатерине Григорьевне. Вызванный в кабинет Митягин с первого слова признал дело за собой, отказался назвать участников и, кроме того, удивился: - Ничего тут такого нет! Не себе взяли улья, а принесли в колонию. Если вы считаете, что в колонии пчеловодство не нужно, можно и отнести. - Что ты отнесешь? Мед съели, пчелы пропали. - Ну, как хотите. Я хотел - как лучше. - Нет, Митягин, лучше всего будет, если ты оставишь нас в покое Ты уже взрослый человек, со мной ты никогда не согласишься, давай расстанемся. - Я и сам так думаю. Митягина необходимо было удалить как можно скорее. Для меня было уже ясно, что с этим решением я непростительно затянул и прозевал давно определившийся процесс гниения нашего коллектива. Может быть, ничего особенно порочного и не было в баштанных делах или в ограблении пасеки, но постоянное внимание колонистов к этим делам, ночи и дни, наполненные все теми же усилиями и впечатлениями, знаменовали полную остановку развития нашего тона, знаменовали, следовательно, застой. И на фоне этого застоя для всякого пристального взгляда уже явными сделались непритязательные рисунки: развязность колонистов, какая-то специальная колонистская вульгарность по отношению и к колонии и к делу, утомительное и пустое зубоскальство, элементы несомненного цинизма. Я видел, что даже такие, как Белухин и Задоров, не принимая участия ни в какой уголовщине, начинали терять прежний блеск личности, покрывались окалиной. Наши планы, интересная книга, политические вопросы стали располагаться в коллективе на каких-то далеких флангах, уступив центральное место беспорядочным и дешевым приключениям и бесконечным разговорам о них. Все это отразилось и на внешнем облике колонистов и всей колонии: разболтанное движение, неопрятный и неглубокий позыв к остроумию, небрежно накинутая одежда и припрятанная по углам грязь. Я написал Митягину выпускное удостоверение, дал пять рублей на дорогу, - он сказал, что едет в Одессу, - и пожелал ему счастливого пути. - С хлопцами попрощаться можно? - Пожалуйста. Как они там прощались, не знаю. Митягин ушел перед вечером, и провожала его почти вся колония. Вечером все ходили печальные, малыши потускнели, и у них испортились движущие их мощные моторы. Карабанов как сел на опрокинутом ящике возле кладовки, так и не вставал с него до ночи. В мой кабинет пришел Леший и сказал: - А жалко Митягу. Он долго ждал ответа, но я ничего не ответил Лешему. Так он и ушел. Занимался я очень долго. Часа в два, выходя из кабинета, я заметил свет на чердаке конюшни. Разбудил Антона и спросил: - Кто на чердаке? Антон недовольно подернул плечом и неохотно ответил: - Там Митягин. - Чего он там сидит? - А я знаю? Я поднялся на чердак. Вокруг конюшенного фонаря сидело несколько человек: Карабанов, Волохов, Леший. Приходько, Осадчий. Они молча смотрели на меня. Митягин что-то делал в углу чердака, я еле-еле заметил его в темноте. - Идите все в кабинет. Пока я отпирал дверь кабинета, Карабанов распорядился: - Нечего всем сюда собираться. Пойду я и Митягин. Я не протестовал. Вошли. Карабанов свободно развалился на диване. Митягин остановился в углу у дверей. - Ты зачем возвратился в колонию? - Было одно дело. - Какое дело? - Наше одно дело. Карабанов смотрел на меня пристальным горячим взглядом. Он вдруг весь напружинился и гибким, змеиным движением наклонился над моим столом, приблизив свои полыхающие глаза прямо к моим очкам: - Знаете что, Антон Семенович? Знаете, что я вам скажу? Пойду и я вместе с Митягой. - Какое дело вы затевали на чердаке? - Дело, по правде сказать, пустое, но для колонии оно все равно неподходящее. А я пойду с Митягой. Раз мы к вам не подходим, что же, пойдем шукать своего счастья. Може, у вас будут кращие колонисты. Он всегда немного кокетничал и сейчас разыгрывал обиженного, вероятно, надеясь, что я устыжусь собственной жестокости и оставлю Митягина в колонии. Я посмотрел Карабанову в глаза и еще раз спросил: - На какое дело вы собирались? Карабанов ничего не ответил и вопрошающе посмотрел на Митягина. Я вышел из-за стола и сказал Карабанову: - Револьвер у тебя есть? - Нет, - ответил он твердо. - Покажи карманы. - Неужели будете обыскивать, Антон Семенович? - Покажи карманы. - Нате, смотрите! - закричал Карабанов почти в истерике и вывернул все карманы в брюках и в тужурке, высыпая на пол махорку и крошки житного хлеба. Я подошел к Митягину. - Покажи карманы. Митягин неловко полез по карманам. Вытащил кошелек, связку ключей и отмычек, смущенно улыбнулся и сказал: - Больше ничего нет. Я продвинул руку за пояс его брюк и достал оттуда браунинг среднего размера. В обойме было три патрона. - Чей? - Это мой револьвер, - сказал Карабанов. - Что же ты врал, что у тебя ничего нет? Эх вы... Ну, что же? Убирайтесь из колонии к черту и немедленно, чтобы здесь и духу вашего не осталось! Понимаете? Я сел к столу, написал Карабанову удостоверение. Он молча взял бумажку, презрительно посмотрел на пятерку, которую я ему протянул, и сказал: - Обойдемся. Прощайте. Он судорожно протянул ко мне руку и крепко, до боли сжал мои пальцы, что-то хотел сказать, потом вдруг бросился к дверям и исчез в ночном их просвете. Митягин не протянул руки и не сказал прощального слова. Он размашисто запахнул полы клифта и неслышными воровскими шагами побрел за Карабановым. Я вышел на крыльцо. У крыльца собралась толпа ребят. Леший бегом бросился за ушедшими, но добежал только до опушки леса и вернулся. Антон стоял на верхней ступеньке и что-то мурлыкал. Белухин вдруг нарушил тишину: - Так. Ну, что же, я признаю, что это сделано прааильно - Может, и правильно, - сказал Вершнев, - т-т-только все-т-т-таки ж-жалко. - Кого жалко? - спросил я. - Да вот С-семена с-с-с Митягой. А разве в-в-вам н-не ж-жалко? - Мне тебя жалко, Колька. Я направился к своей комнате и слышал, как Белухин убеждал Вершнева: - Ты дурак, ты ничего не понимаешь, книжки для тебя без последствия проходят. Два дня ничего не было слышно об ушедших. Я за Карабанова мало беспокоился: у него отец в Сторожевом. Побродит по городу с неделю и пойдет к отцу. В судьбе же Митягина я не сомневался. Еще с год погуляет на улице, посидит несколько раз в тюрьмах, попадется в чем-нибудь серьезном, вышлют его в другой город, а лет через пять-шесть обязательно либо свои зарежут, либо расстреляют по суду. Другой дороги для него не назначено. А может быть, и Карабанова собьет. Сбили же его раньше, пошел же он на вооруженный грабеж. Через два дня в колонии стали шептаться: - Говорят, Семен с Митягой грабят на дороге. Ограбили вчера мясников с Решетиловки. - Кто говорит? - Молочница у Осиповых была, так говорила, что Семен и Митягин. Колонисты по углам шушукались и умолкали, когда к ним подходили. Старшие поглядывали исподлобья, не хотели ни читать, ни разговаривать, по вечерам устраивались по двое, по трое и неслышно и скупо перебрасывались словами. Воспитатели старались не говорить со мною об ушедших. Только Лидочка однажды сказала: - А ведь жалко ребят? - Давайте, Лидочка, договоримся, - ответил я. - Вы будете наслаждаться жалостью без моего участия. - Ну и не надо! - обиделась Лидия Петровна. Дней через пять я возвращался из города в кабриолете. Рыжий, подкормленный на летней благодати, охотно рысил домой. Рядом со мной сидел Антон и, низко свесив голову, о чем-то думал. Мы привыкли к нашей пустынной дороге и не ожидали уже на ней ничего интересного. Вдруг Антон сказал: - Смотрите: то не наши хлопцы? О! Да то ж Семен с Митягиным! Впереди на безлюдном шоссе маячили две фигуры. Только острые глаза Антона могли так точно определить, что это был Митягин с товарищем. Рыжий быстро нес нас навстречу к ним. Антон забеспокоился и поглядывал на мою кобуру. - А вы все-таки переложите наган в карман, чтобы ближе был. - Не мели глупостей. - Ну, как хотите. Антон натянул вожжи. - От хорошо, что мы вас побачилы, - сказал Семен. - Тогда, знаете, простились как-то не по-хорошему. Митягин улыбался, как всегда, приветливо. - Что вы здесь делаете? - Мы хотим с вами побачиться. Вы же сказали, чтоб в колонии духа нашего не было, так мы туда и не пошли. - Почему ты не поехал в Одессу? - спросил я Митягина. - Да пока и здесь жить можно, а на зиму в Одессу. - Работать не будешь? - Посмотрим, как оно выйдет, - сказал Митягин. - Мы на вас не в обиде, Антон Семенович, вы не думайте, что на вас в обиде. Каждому своя дорога. Семен сиял открытой радостью. - Ты с Митягиным будешь? - Я еще не знаю. Тащу его: пойдем к старику, к моему батьку, а он ломается. - Да батько же его грак, чего я там не видел? Они проводили меня до поворота в колонию. - Вы ж нас лыхом не згадуйте, - сказал Семен на прощанье. - Эх, давайте с вами поцелуемся! Митягин засмеялся: - Ox, и нежная ты тварь, Семен, не будет с тебя толку. - А ты лучше? - спроси Семен. Они оба расхохотались на весь лес, помахали фуражками, и мы разошлись в разные стороны. 23. СОРТОВЫЕ СЕМЕНА К концу осени в колонии наступил хмурый период - самый хмурый за всю нашу историю. Изгнание Карабанова и Митягина оказалось очень болезненной операцией. То обстоятельство, что были изгнаны "самые грубые хлопцы", пользовавшиеся до того времени наибольшим влиянием в колонии, лишило колонистов правильной ориентировки. И Карабанов и Митягин были прекрасными работниками. Карабанов во время работы умел размахнуться широко и со страстью, умел в работе находить радость и других заражать ею. У него из-под рук буквально рассыпались искры энергии и вдохновения. На ленивых и вялых он только изредка рычал, и этого было достаточно, чтобы устыдить самого отъявленного лодыря. Митягин в работе был великолепным дополнением к Карабанову. Его движения отличались мягкостью и вкрадчивостью, действительно воровские движения, но у него все выходило ладно, удачливо и добродушно-весело. А к жизни колонии они оба были чутко отзывчивы и энергичны в ответ на всякое раздражение, на всякую злобу колонистского дня. С их уходом вдруг стало скучно и серо в колонии. Вершнев еще больше закопался в книги, Белухин шутил как-то чересчур серьезно и саркастически, такие, как Волохов, Приходько, Осадчий, сделались чрезмерно серьезны и вежливы, малыши скучали и скрытничали, вся колонистская масса вдруг приобрела выражение взрослого общества. По вечерам трудно стало собрать бодрую компанию: у каждого находились собственные дела. Только Задоров не уменьшил своей бодрости и не спрятал прекрасную свою открытую улыбку, но никто не хотел разделить его оживления, и он улыбался в одиночку, сидя над книжкой или над моделью паровой машины, которую он начал еще весной. Способствовали этому упадку и неудачи наши в сельском хозяйстве. Калина Иванович был плохим агрономом, имел самые дикие представления о севообороте и о технике посева, а к тому же и поля мы получили от селян страшно засоренными и истощенными. Поэтому, несмотря на грандиозную работу, которую проделали колонисты летом и осенью, наш урожай выражался в позорных цифрах. На озимой пшенице было больше сорняков, чем пшеницы, яровые имели жалкий вид, еще хуже было с бураками и картофелем. И в воспитательских квартирах царила такая же депрессия. Может быть, мы просто устали: с начала колонии никто из нас не имел отпуска. Но сами воспитатели не ссылались на усталость. Возродились старые разговоры о безнадежности нашей работы, о том, что соцвос с "такими" ребятами невозможен, что это напрасная трата души и энергии. - Бросить все это нужно, - говорил Иван Иванович. - Вот был Карабанов, которым мы даже гордились, пришлось прогнать. Никакой особенной надежды нет и на Волохова, и на Вершнева, и на Осадчего, и на Таранца, и на многих других. Стоит ли из-за одного Белухина держать колонию? Екатерина Григорьевна, и та изменила нашему оптимизму, который раньше делал ее первой моей помощницей и другом. Она сближала брови в пристальном раздумье, и результаты раздумья были у нее странные, неожиданные для меня: - Вы знаете что? А вдруг мы делаем какую-то страшную ошибку: нет совсем коллектива, понимаете, никакого коллектива, а мы все говорим о коллективе, мы сами себя просто загипнотизировали собственной мечтой о коллективе. - Постойте, - останавливал ее я, - как "нет коллектива"? А шестьдесят колонистов, их работа, жизнь, дружба? - Это знаете что? Это игра, интересная, может быть, талантливая игра. Мы ею увлеклись и ребят увлекли, но это на время. Кажется, уже игра надоела, всем стало скучно, скоро совсем бросят, все обратится в обыкновенный неудачный детский дом. - Когда одна игра надоедает, начинают играть в другую, - пыталась поправить испорченное настроение Лидия Петровна. Мы рассмеялись грустно, но я сдаваться и не думал". - Обыкновенная интеллигентская тряпичность у вас, Екатерина Григорьевна, обыкновенное нытье. Нельзя ничего выводить из ваших настроений, они у вас случайны. Вам страшно хотелось бы, чтобы и Митягин и Карабанов были нами осилены. Так всегда ничем не оправданный максимализм, каприз, жадность потом переходят в стенания и опускание рук. Либо все, либо ничего - обыкновенная российская припадочная философия. Все это я говорил, подавляя в себе, может быть, ту же самую интеллигентскою тряпичность. Иногда и мне приходили в голову тощие мысли: нужно бросить, не стоит Белухин или Задоров тех жертв, которые отдаются на колонию; приходило в голову, что мы уже устали и поэтому успех невозможен. Но старая привычка к молчаливому, терпеливому напряжению меня не покидала. Я старался в присутствии колонистов и воспитателей быть энергичным и уверенным, нападал на малодушных педагогов, старался убедить их в том, что беды временные, что все забудется. Я преклоняюсь перед той огромной выдержкой и дисциплиной, которые проявили наши воспитатели в то тяжелое время. Они по-прежнему всегда были на месте минута в минуту, всегда были деятельны и восприимчивы к каждому неверному тону в колонии, на дежурство выходили по заведенной у нас прекрасной традиции в самом лучшем своем платье, подтянутыми и прибранными. Колония шла вперед без улыбок и радости, но шла с хорошим, чистым ритмом, как налаженная, исправная машина. Я заметил и положительные последствия моей расправы с двумя колонистами: совершенно прекратились набеги на село, стали невероятными погребные и баштанные операции. Я делал вид, что не замечаю подавленных настроений колонистов, что новая дисциплинированность и лояльность по отношению к селянам ничего особенного не представляют, что все вообще идет по-прежнему и что все по-прежнему идет вперед. В колонии обнаружилось много нового, важного дела. Мы начали постройку оранжереи во второй колонии, начали проводить дорожки и выравнивать дворы после ликвидации трепкинских руин, строили изгородки и арки, приступили к постройке моста через Коломак в самом узком его месте, в кузнице делали железные кровати для колонистов, приводили в порядок сельскохозяйственный инвентарь и лихорадочно торопились с окончанием ремонта домов во второй колонии. Я сурово заваливал колонию все новой и новой работой и требовал от всего колонистского общества прежней точности и четкости в работе. Не знаю почему, вероятно, по неизвестному мне педагогическому инстинкту, я набросился на военные занятия. Уже и раньше я производил с колонистами занятия по физкультуре и военному делу. Я никогда не был специалистом-физкультурником, а у нас не было средств для приглашения такого специалиста. Я знал только военный строй и военную гимнастику, знал только то, что относится к боевому участку роты. Без всякого размышления и без единой педагогической судороги я занял ребят упражнениями во всех этих полезных вещах. Колонисты пошли на такое дело охотно. После работы мы ежедневно по часу или два всей колонией занимались на нашем плацу, который представлял собой просторный квадратный двор. По мере того как увеличивались наши познания, мы расширяли поле деятельности. К зиме наши цепи производили очень интересные и сложные военные движения по всей территории нашей хуторской группы. Мы очень красиво и методически правильно производили наступления на отдельные объекты - хаты и клуни, увенчивая их атакой в штыки и паникой, которая охватывала впечатлительные души хозяев и хозяек. Притаившиеся за белоснежными стенами жители, услышав наши воинственные крики, выбегали во двор, спешно запирали коморы и сараи и распластывались на дверях, ревниво испуганным взглядом взирая на стройные цепи колонистов. Ребятам все это очень понравилось, и скоро у нас появились настоящие ружья, так как нас с радостью приняли в ряды Всевобуча, искусственным образом игнорируя наше правонарушительское прошлое. Во время занятий я был требователен и неподкупен, как настоящий командир; ребята и к этому относились с большим одобрением. Так у нас было положено начало той военной игре, которая потом сделалась одним из основных мотивов всей нашей музыки. Я прежде всего заметил хорошее влияние правильной военной выправки. Совершенно изменился облик колониста: он стал стройнее и тоньше, перестал валиться на стол и на стену, мог спокойно и свободно держаться без подпорок. Уже новенький колонист стал заметно отличаться от старого. И походка ребят сделалась увереннее и пружиннее, и голову они стали носить выше, забыли привычку засовывать руки в карманы. В своем увлечении военным строем колонисты много внесли и придумали сами, используя свои естественные мальчишеские симпатии к морскому и боевому быту. В это именно время было введено в колонии правило: на всякое приказание как знак всякого утверждения и согласия отвечать словом "есть", подчеркивая этот прекрасный ответ взмахом пионерского салюта. В это время завелись в колонии и трубы. До тех пор сигналы давались у нас звонком, оставшимся еще от старой колонии. Теперь мы купили два корнета, и несколько колонистов ежедневно ходили в город к капельмейстеру и учились играть на корнетах по нотам. Потом были написаны сигналы на всякий случай колонистской жизни, и к зиме мы сняли колокол. На крыльцо моего кабинета выходил теперь трубач и бросал в колонию красивые полнокровные звуки сигнала. В вечерней тишине в особенности волнующе звучат звуки корнета над колонией, над озером, над хуторскими крышами. Кто-нибудь в открытое окно спальни пропоет тот же сигнал молодым, звенящим тенором, кто-нибудь вдруг сыграет на рояле. Когда в наробразе узнали о наших военных увлечениях, слово "казарма" надолго сделалось нашим прозвищем. Все равно, я и так был огорчен много, учитывать еще одно маленькое огорчение не было охоты. И некогда было. Еще в августе я привез из опытной станции двух поросят. Это были настоящие англичане, и поэтому они дорогой страшно протестовали против переселения в колонию и все время проваливались в какую-то дырку в возу. Поросята возмущались до истерики и злили Антона. - Мало и так мороки, так еще поросят придумали... Англичан отправили во вторую колонию, а любителей ухаживать за ними из малышей нашлось больше чем достаточно. В это время во второй колонии жило до двадцати ребят, и жил там же воспитатель, довольно никчемный человек, со странной фамилией Родимчик. Большой дом, который у нас назывался литерой. А, был уже закончен, он назначался для мастерских и классов, а теперь в нем временно расположились ребята. Были закончены и другие дома и флигеля. Оставалось еще много работы в огромном двухэтажном ампире, который предназначался для спален. В сараях, в конюшнях, в амбарах с каждым днем прибивались новые доски, штукатурились стены, навешивались двери. Сельское хозяйство получило мощное подкрепление. Мы пригласили агронома, и по полям колонии заходил Эдуард Николаевич Шере, существо, положительно непонятное для непривычного колонистского взора. Было для всякого ясно, что выращен Шере из каких-то особенных сортовых семян и поливали его не благодатные дожди, а фабричная эссенция, специально для таких Шере изобретенная. В противоположность Калине Ивановичу, Шере никогда ничем не возмущался и не восторгался, всегда был настроен ровно и чуточку весело. Ко всем колонистам, даже к Галатенко, он обращался на "вы", никогда не повышал голоса, но и в дружбу ни с кем не вступал. Ребят очень поразило, когда в ответ на грубый отказ Приходько: "Чего я там не видел на смородине? Я не хочу работать на смородине!" - Шере приветливо и расположенно удивился, без позы и игры: - Ах, вы не хотите? В таком случае скажите вашу фамилию, чтобы я как-нибудь случайно не назначил вас на какую-нибудь работу. - Я - куда угодно, только не на смородину. - Вы не беспокойтесь, я без вас обойдусь, знаете, а вы где-нибудь в другом месте работу найдете. - Так почему? - Будьте добры, скажите вашу фамилию, мне некогда заниматься лишними разговорами. Бандитская красота Приходько моментально увяла. Пожал Приходько презрительно плечами и отправился на смородину, которая только минуту назад так вопиюще противоречила его назначению в мире. Шере был сравнительно молод, но тем не менее умел доводить колонистов до обалдения своей постоянной уверенностью и нечеловеческой работоспособностью. Колонистам представлялось, что Шере никогда не ложится спать. Просыпается колония, а Эдуард Николаевич уже меряет поле длинными, немного нескладными, как у породистого молодого пса, ногами. Играют сигнал спать, а Шере в свинарне о чем-то договаривается с плотником. Днем Шере одновременно можно было видеть и на конюшне, и на постройке оранжереи, и на дороге в город, и на развозке навоза в поле; по крайней мере, у всех было впечатление, что все это происходит в одно и то же время, так быстро переносили Шере его замечательные ноги. В конюшне Шере на другой же день поссорился с Антоном. Антон не мог понять и прочувствовать, как это можно к такому живому и симпатичному существу, как лошадь, относиться так математически, как это настойчиво рекомендовал Эдуард Николаевич. - Что это он выдумывает? Важить? Видели такое, чтобы сено важить? Говорит, вот тебе норма: и не меньше и не больше. И норма какая-то дурацкая - всего понемножку. Лошади подохнут, так я отвечать буду? А работать, говорит, по часам. И тетрадку придумал: записывай, сколько часов работали. Шере не испугался Антона, когда тот по привычке закричал, что не даст Коршуна, потому что Коршун, по проектам Антона, должен был через день совершать какие-то особые подвиги. Эдуард Николаевич сам вошел в конюшню, сам вывел и запряг Коршуна и даже не глянул на окаменевшего от такого поношения Братченко. Антон надулся, швырнул кнут в угол конюшни и ушел. Когда он к вечеру все-таки заглянул в конюшню, он увидел, что там хозяйничают Орлов и Бублик. Антон пришел в глубоко оскорбленное состояние и отправился ко мне с прошением об отставке, но посреди двора на него налетел с бумажкой в руке Шере и, как ни в чем не бывало, вежливо склонился над обиженной физиономией старшего конюха. - Слушайте, ваша фамилия, кажется, Братченко? Вот для вас план на эту неделю. Видите, здесь точно обозначено, что полагается делать каждой лошади в тот или другой день, когда выезжать и прочее. Видите, вот здесь написано, какая лошадь дежурная для поездки в город, а какая выходная. Вы рассмотрите с вашими товарищами и завтра скажите мне, какие вы находите нужным сделать изменения. Антон удивленно взял листок бумажки и побрел в конюшню. На другой день вечером можно было видеть кучерявую прическу Антона и стриженную под машинку острую голову Шере склонившимися над моим столом за важным делом. Я сидел за чертежным столиком за работой, но минутами прислушивался к их беседе. - Это вы верно заметили. Хорошо, пусть в среду в плуге ходят Рыжий и Бандитка... - ... Малыш буряка есть не будет, у него зубов... - Это ничего, знаете, можно мельче нарезать, вы попробуйте... - ... Ну, а если еще кому нужно в город? - Пешком пройдется. Или пусть нанимает на селе. Нас с вами это не касается. - Ого! - сказал Антон. - Это правильно. Правду нужно сказать, транспортная потребность очень слабо удовлетворялась одной дежурной лошадью. Калина Иванович ничего не мог поделать с Шере, ибо тот сразил его воодушевленную хозяйскою логику невозмутимо прохладным ответом: - Меня совершенно не касается ваша транспортная потребность. Возите ваши продукты на чем хотите или купите себе лошадь. У меня шестьдесят десятин. Я буду очень вам благодарен, если вы об этом больше говорить не будете. Калина Иванович трахнул кулаком по столу и закричал: - Если мне нужно, я и сам запрягу! Шере что-то записывал в блокнот и даже не посмотрел на сердитого Калину Ивановича. Через час, уходя из кабинета, он предупредил меня: - Если план работы лошадей будет нарушен без моего согласия, я в тот же день уезжаю из колонии. Я спешно послал за Калиной Ивановичем и сказал ему: - Ну его к черту, не связывайся с ним. - Да как же я буду с одной конячкой, и в город же поехать нужно, и воду навозить, и дров подвезти, и продукты во вторую колонию. - Что-нибудь придумаем. И придумали. И новые люди, и новые заботы, и вторая колония, и никчемный Родимчик во второй колонии, и новая фигура подтянутого колониста, и прежняя бедность, и нарастающее богатство, - все это многоликое море нашей жизни незаметно для меня самого прикрыло последние остатки подавленности и серой тоски. С тех пор я только смеяться стал реже, и даже внутренняя живая радость уже была не в силах заметно уменьшить внешнюю суровость, которую, как маску, надели на меня события и настроения конца 1922 года. Маска эта не причиняла мне страданий, я ее почти не замечал. Но колонисты всегда ее видели. Может быть, они и знали, что это маска, но у них все же появился по отношению ко мне тон несколько излишнего уважения, небольшой связанности, может быть, и некоторой боязни, не могу этого точно назвать. Но зато я всегда видел, как они радостно расцветали и особенно близко и душевно приближались ко мне, если случалось повеселиться с ними, поиграть или повалять дурака, просто, обнявшись, походить по коридору. В колонии же всякая суровость и всякая ненужная серьезность исчезли. Когда все это изменилось и наладилось, никто не успел заметить. Как и раньше, кругом звучали смех и шутки, как и раньше, все неистощимы были на юмор и энергию, только теперь все это было украшено полным отсутствием какой бы то ни было разболтанности и несообразного, вялого движения. Калина Иванович нашел-таки выход из транспортных затруднений. Для вола Гаврюшки, на которого Шере не посягал, - ибо какой же толк в одном воле? - было сделано одинарное ярмо, и он подвозил воду, дрова и вообще исполнял все дворовые перевозки. А в один из прелестных апрельских вечеров вся колония покатывалась со смеху, как давно уже не покатывалась! Антон выезжал в кабриолете в город за какой то посылкой, и в кабриолет был запряжен Гаврюшка. Так! тебя арестуют, - скачал я Антону. - Пусть попробуют, - ответил Антон, - теперь все равны. Чем Гаврюшка хуже коня?.. Тоже трудящийся Гаврюшка без всякого смущения повлек кабриолет к городу. 24. ХОЖДЕНИЕ СЕМЕНА ПО МУКАМ Шере повел дело энергично. Весенний сев он производил по шестипольному плану, сумел сделать этот план живым событием в колонии. На поле, в конюшне, в свинарне, в спальне, просто на дороге или у перевоза, в моем кабинете и в столовой вокруг него всегда организовывалась новая сельскохозяйственная практика. Ребята не всегда без спора встречали его распоряжения, и Шере никогда не отказывался выслушивать деловое возражение, иногда приветливо и сухо, в самых скупых выражениях приводил небольшую ниточку аргументов и заканчивал безапелляционно: - Делайте так, как я вам говорю. Он по-прежнему проводил весь день в напряженной и в то же время несуетливой работе, по-прежнему за ним трудно было угнаться, и в тоже время он умел терпеливо простоять у кормушки два-три часа или пять часов проходить за сеялкой, бесконечно мог, через каждые десять минут, забегать в свинарню и приставать, как смола, к свинарям с вежливыми назойливыми вопросами: - В котором часу вы давали поросятам отруби? Вы не забыли записать? Вы записываете так, как я вам показывал? Вы приготовили все для купанья? У колонистов к Шере появилось отношение сдержанного восторга. Разумеется, они были уверены, что "наш Шере" только потому так хорош, что он наш, что во всяком другом месте он был бы менее великолепен. Этот восторг выражался в молчаливом признании его авторитета и в бесконечных разговорах об его словах, ухватках, недоступности для всяких чувств и его знаниях. Я не удивлялся этой симпатии. Я уже знал, что ребята не оправдывают интеллигенского убеждения, будто дети могут любить и ценить только такого человека, который к ним относится любовно, который их ласкает. Я убедился давно, что наибольшее уважение и наибольшая любовь со стороны ребят, по крайней мере таких ребят, какие были в колонии, проявляются по отношению к другим типам людей. То, что мы называем высокой квалификацией, уверенное и четкое знание, уменье, искусство, золотые руки, немногословие и полное отсутствие фразы, постоянная готовность к работе - вот что увлекает ребят в наибольшей степени. Вы можете быть с ними сухи до последней степени, требовательны до придирчивости, вы можете не замечать их, если они торчат у вас под рукой, можете даже безразлично относиться к их симпатии, но если вы блещете работой, знанием, удачей, то спокойно не оглядывайтесь: они все на вашей стороне, и они не выдадут. Все равно, в чем проявляются эти ваши способности, все равно, кто вы такой: столяр, агроном, кузнец, учитель, машинист. И наоборот, как бы вы ни были ласковы, занимательны в разговоре, добры и приветливы, как бы вы ни были симпатичны в быту и в отдыхе, если ваше дело сопровождается неудачами и провалами, если на каждом шагу видно, что вы своего дела не знаете, если все у вас оканчивается браком или "пшиком", - никогда вы ничего не заслужите, кроме презрения, иногда снисходительного и иронического, иногда гневного и уничтожающе враждебного, иногда назойливо шельмующего. Как-то в спальне у девочек ставил печник печку. Заказали ему круглую утермарковскую. Печник забрел к нам мимоходом, протолкался в колонии день, у кого-то починил плиту, поправил стенку в конюшне. У него была занятная наружность: весь кругленький, облезший и в то же время весь сияющий и сахарный. Он сыпал прибаутками и словечками, и по его словам выходило, что печника, равного ему, на свете нет. Колонисты ходили за ним толпой, очень недоверчиво относились к его рассказам и встречали его повествования часто не теми реакциями, на которые он рассчитывал. - Тамочки, детки, были, конечно, печники и постарше меня, но граф никого не хотел признавать. "Позовите, - говорит, - братцы, Артемия. Этот если уж складет печку, так будет печка". Оно, конечно, что я молодой был печник, а печка в графском доме, сами понимаете... Бывало, посмотришь на печку, значит, а граф и говорит: "Ты, Артемий, уж постарайся..." - Ну, и выходило что-нибудь? - спрашивают колонисты. - Ну, а как же: граф всегда посмотрит... Артемий важно задирает облезшую голову и изображает графа, осматривающего печку, которую построил Артемий. Ребята не выдерживают и заливаются смехом: очень уж Артемий мало похож на графа. Утермарковку Артемий начал с торжественными и специальными разговорами, вспомнил по этому поводу все утермарковские печки, и хорошие, сложенные им, и никуда не годные, сложенные другими печниками. При этом он, не стесняясь, выдавал все тайны своего искусства и перечислял все трудности работы утермарковской печки: - Самое главное здесь - радиусом провести правильно. Другой не может с радиусом работать. Ребята совершали в спальню девочек целые паломничества и, притихнув, наблюдали, как Артемий "проводит радиусом". Артемий много тараторил, пока складывал фундамент. Когда же перешел к самой печке, в его движениях появилась некоторая неуверенность, и язык остановился. Я зашел посмотреть на работу Артемия. Колонисты расступились и заинтересованно на меня поглядывали. Я покачал головой: - Что же это она такая пузатая? - Пузатая? - спросил Артемий, - Нет, не пузатая, это она кажет, потому что не закончено, а потом будет как следует. Задоров прищурил глаз и посмотрел на печку: - А у графа тоже так "казало"? Артемий не понял иронии: - Ну, а как же, это уже всякая печка, пока не кончена. Вот и ты, например... Через три дня Артемий позвал меня принимать печку. В спальне собралась вся колония. Артемий топтался вокруг печки и задирал голову. Печка стояла посреди комнаты, выпирая во все стороны кривыми боками и... вдруг рухнула, загремела, завалила комнату прыгающим кирпичом, скрыла нас друг от друга, но не могла скрыть в ту же секунду взорвавшегося хохота, стонов и визга. Многие были ушиблены кирпичами, но никто уже не был в состоянии заметить свою боль. Хохотали и в спальне, и, выбежав из спальни, в коридорах, и на дворе, буквально корчились в судорогах смеха. Я выбрался из разрушения и в соседней комнате наткнулся на Буруна, который держал Артемия за ворот и уже прицеливался кулаком по его засоренной лысине. Артемия прогнали, но его имя надолго сделалось синонимом ничего не знающего, хвастуна и "партача". Говорили: - Да что это за человек? - Артемий, разве не видно! Шере в глазах колонистов меньше всего был Артемием, и поэтому в колонии его сопровождало всеобщее признание, и работа по сельскому хозяйству пошла у нас споро и удачно. У Шере были еще и дополнительные способности: он умел найти выморочное имущество31 обернуться с векселем, вообще кредитнуться, поэтому в колонии стали появляться новенькие корнерезки, сеялки, буккеры, кабаны и даже коровы. Три коровы, подумайте! Где-то близко запахло молоком. В колонии началось настоящее сельскохозяйственное увлечение. Только ребята, кое-чему научившиеся в мастерских, не рвались в поле. На площадке за кузницей Шере выкопал парники, и столярная готовила для них рамы. Во второй колонии парники готовились в грандиозных размерах. В самый разгар сельскохозяйственной ажитации, в начале февраля, в колонию зашел Карабанов. Хлопцы встретили его восторженными объятиями и поцелуями. Он кое-как сбросил их с себя и ввалился ко мне: - Зашел посмотреть, как вы живете. Улыбающиеся, обрадованные рожи заглядывали в кабинет: колонисты, воспитатели, прачки. - О, Семен. Смотри! Здорово! До вечера Семен бродил по колонии, побывал в "Трепке", вечером пришел ко мне, грустный и молчаливый. - Расскажи же, Семен, как ты живешь? - Да как живу... У батька. - А Митягин где? - Ну его к черту! Я его бросил. Поехал в Москву, кажется. - А у батька как? - Да что ж, селяне, как обыкновенно. Батько еще молодец... Брата убили... - Как это? - Брат у меня партизан, убили петлюровцы в городе, на улице. - Что же ты думаешь? У батька будешь? - Нет... У батька не хочу... Не знаю... Он дернулся нерешительно и придвинулся ко мне. - Знаете что, Антон Семенович, - вдруг выстрелил он, - а что, если я останусь в колонии? А? Семен быстро глянул на меня и опустил голову к самым коленям. Я сказал ему просто и весело: - Да в чем дело? Конечно, оставайся. Будем все рады. Семен сорвался со стула и весь затрепетал от сдерживаемой горячей страсти: - Не можу, понимаете, не можу! Первые дни так-сяк, а потом - ну, не можу, вот и все. И хожу, роблю, чи там за обидом как вспомню, прямо хоть кричи! Я вам так скажу: вот привязался к колонии, и сам не знал, думал - пустяк, а потом - все равно, пойду, хоть посмотрю. А сюды пришел да как побачил, що у вас тут делается, тут же прямо так у вас добре! От ваш Шере... - Не волнуйся так, чего ты? - сказал я ему. - Ну и было бы сразу прийти. Зачем так мучиться? - Да я и сам так думал, да как вспомню все это безобразие, как мы над вами куражились, так аж... Он махнул рукой и замолчал. - Добре, - сказал я, - брось все. Семен осторожно поднял голову: - Только... может быть, вы что-нибудь думаете, может, думаете: кокетую, как вы говорили. Так нет. Ой, если бы вы знали, чему я только научился! Вы мне прямо скажите, верите вы мне? - Верю, - сказал я серьезно. - Нет, вы правду скажите: верите? - Да пошел ты к черту! - сказал я, смеясь. - Я думаю, прежнего ж не будет? - От видите, значит, не совсем верите... - Напрасно ты, Семен, так волнуешься. Я всякому человеку верю, только одному больше, другому меньше: одному на пятак, другому на гривенник. - А мне на сколько? - А тебе на сто рублей. - А я вот так совсем вам не верю! - "вызверился" Семен. - Вот тебе раз! - Ну, ничего, я вам еще докажу... Семен ушел в спальню. С первою же дня он сделался правой рукой Шере. У него была ярко выраженная хлеборобская жилка, он много знал, и много сидело у него в крови "з дида, з прадида" - степной унаследованный опыт. В то же время он жадно впитывал новую сельскохозяйственную мысль, красоту и стройность агрономической техники. Семен следил за Шере ревнивым взглядом и старался показать ему, что и он способен не уставать и не останавливаться. Только спокойствию Эдуарда Николаевича он подражать не умел и всегда был взволнован и приподнят, вечно бурлил то негодованием, то восторгом, то телячьей радостью. Недели через две я позвал Семена и сказал просто: - Вот доверенность. Получишь в финотделе пятьсот рублей. Семен открыл рот и глаза, побледнел и посерел, неловко сказал. - Пятьсот рублей? И что? - Больше ничего, - ответил я, заглядывая в ящик стола, - привезешь их мне. - Ехать верхом? - Верхом, конечно. Вот револьвер на всякий случай. Я передал Семену тот самый револьвер, который осенью вытащил из-за пояса Митягина, с теми же тремя патронами. Карабанов машинально взял револьвер в руки, дико посмотрел на него, быстрым движением сунул в карман и, ничего больше не сказав, вышел из комнаты. Через десять минут я услышал треск подков по мостовой: мимо моего окна карьером пролетел всадник. Перед вечером Семен вошел в кабинет, подпоясанный, в коротком полушубке кузнеца, стройный и тонкий, но сумрачный. Он молча выложил на стол пачку кредиток и револьвер. Я взял пачку в руки и спросил самым безразличным и невыразительным голосом, на какой только был способен: - Ты считал? - Считал. Я небрежно бросил пачку в ящик. - Спасибо, что потрудился. Иди обедать. Карабанов для чего-то передвинул слева направо пояс на полушубке, метнулся по комнате, но сказал тихо: - Добре. И вышел. Прошло две недели. Семен, встречаясь со мной, здоровался несколько угрюмо, как будто меня стеснялся. Так же угрюмо он выслушал мое новое приказание: - Поезжай, получи две тысячи рублей. Он долго и негодующе смотрел на меня, засовывая в карман браунинг, потом сказал, подчеркивая каждое слово: - Две тысячи? А если я не привезу денег? Я сорвался с места и заорал на него: - Пожалуйста, без идиотских разговоров! Тебе дают поручение, ступай и сделай. Нечего "психологию" разыгрывать! Карабанов дернул плечом и прошептал неопределенно: - Ну, что ж... Привезя деньги, он пристал ко мне: - Посчитайте. - Зачем? - Посчитайте, я вас прошу! - Да ведь ты считал? - Посчитайте, я вам кажу. - Отстань! Он схватил себя за горло, как будто его что-то душило, потом рванул воротник и зашатался. - Вы надо мною издеваетесь! Не может быть, чтобы вы мне так доверяли. Не может быть! Чуете? Не может быть! Вы нарочно рискуете, я знаю, нарочно... Он задохнулся и сел на стул. - Мне приходится дорого платить за твою услугу. - Чем платить? - рванулся Семен. - А вот наблюдать твою истерику. Семен схватился за подоконник и прорычал: - Антон Семенович! - Ну, чего ты? - уже немного испугался я. - Если бы вы знали! Если бы вы только знали! Я ото дорогою скакав и думаю: хоть бы бог был на свете. Хоть бы бог послал кого-нибудь, чтоб ото лесом кто-нибудь набросился на меня... Пусть бы десяток, чи там сколько... я не знаю. Я стрелял бы, зубами кусав бы, рвал, как собака, аж пока убили бы... И, знаете, чуть не плачу. И знаю ж: вы отут сидите и думаете: чи привезет, чи не привезет? Вы ж рисковали, правда? - Ты чудак, Семен! С деньгами всегда риск. В колонию доставить пачку денег без риска нельзя. Но я думал так: если Ты будешь возить деньги, то риска меньше. Ты молодой, сильный, прекрасно ездишь верхом, ты от всяких бандитов удерешь, а меня они легко поймают. Семен радостно прищурил один глаз: - Ой, и хитрый же вы, Антон Семенович! - Да чего мне хитрить? Теперь ты знаешь, как получать деньги, и дальше будешь получать. Никакой хитрости. Я ничего не боюсь. Я знаю: ты человек такой же честный, как и я. Я это и раньше знал, разве ты этого не видел? - Нет, я думал, что вы этого не знали, - сказал Семен, вышел из кабинета и заорал на всю колонию: Вылиталы орлы З-за крутой горы, Вылиталы, гуркоталы Роскоши шукалы. 25. КОМАНДИРСКАЯ ПЕДАГОГИКА Зима двадцать третьего года принесла нам много важных организационных находок, надолго вперед определивших формы нашего коллектива. Важнейшая из них была - отряды и командиры. И до сих пор в колонии имени Горького и в коммуне имени Дзержинского есть отряды и командиры, имеются они и в других колониях, разбросанных по Украине. Разумеется, очень мало общего можно найти между отрядами горьковцев эпохи 1927-1928 годов или отрядами коммунаров-дзержинцев и первыми отрядами Задорова и Буруна. Но нечто основное было уже и зимой двадцать третьего года. Принципиальное значение системы наших отрядов стало заметно гораздо позднее, когда наши отряды потрясали педагогический мир широким маршем наступления и когда они сделались мишенью для остроумия некоторой части педагогических писак. Тогда всю нашу работу иначе не называли, как "командирской" педагогикой, полагая, что в этом сочетании слов заключается роковой приговор. В 1923 году никто не предполагал, что в нашем лесу создается важный институт, вокруг которого будет разыгрываться столько страстей. Дело началось с пустяка. Полагаясь, как всегда, на нашу изворотливость, нам в этом году не дали дров. По-прежнему мы пользовались сухостоем в лесу и продуктами лесной расчистки. Летние заготовки этого малоценного топлива к ноябрю были сожжены, и нас нагнал снова топливный кризис. По правде сказать, нам всем страшно надоела эта возня с сухостоем. Рубить его было не трудно, но, для того чтобы собрать сотню пудов этих, с позволения сказать, дров, нужно было обыскать несколько десятин леса, пробираться между густыми зарослями и с большой и напрасной тратой сил свозить всю собранную мелочь в колонию. На этой работе очень рвалось платье, которого и так не было, а зимою топливные операции сопровождались отмороженными ногами и бешеной склокой в конюшне: Антон и слышать не хотел о заготовках топлива. - Старцюйте32 сами, а коней нечего гонять старцювать. Дрова они будут собирать! Какие это дрова? - Братченко, да ведь топить нужно? - задавал убийственный вопрос Калина Иванович. Антон отмахивался: - По мне хоть не топите, в конюшне все равно не топите, нам и так хорошо. В таком затруднительном положении нам все-таки удалось на общем собрании убедить Шере на время сократить работы по вывозке навоза и мобилизовать самых сильных и лучше других обутых колонистов на лесные работы. Составилась группа человек в двадцать, в которую вошел весь наш актив: Бурун, Белухин, Вершнев, Волохов, Осадчий, Чобот и другие. Они с утра набивали карманы хлебом и в течение целого дня возились в лесу К вечеру наша мощеная дорожка была украшена кучами хворосту, и за ними выезжал на "рижнатых" парных санях Антон, надевая на свою физиономию презрительную маску. Ребята возвращались голодные и оживленные. Очень часто они сопровождали свой путь домой своеобразной игрой, в которой присутствовали некоторые элементы их бандитских воспоминаний. Пока Антон и двое ребят нагружали сани хворостом, остальные гонялись друг за другом по лесу; увенчивалось все это борьбой и пленением бандитов. Пойманных "лесовиков" приводил в колонию конвой, вооруженный топорами и пилами. Их шутя вталкивали в мой кабинет, и Осадчий или Корыто, который когда-то служил у Махно и потерял даже палец на руке, шумно требовали от меня: - Голову сняты або расстриляты! Ходят по лесу с оружием, мабуть, их там богато. Начинался допрос. Волохов насупливал брови и приставал к Белухину: - Кажи, пулеметов сколько? Белухин заливался смехом и спрашивал: - Это что ж такое - пулемет"? Его едят? - Кого - пулемет? Ах ты, бандитская рожа!.. - Ах, не едят? В таком положении меня пулемет мало интересует. К Федоренко, человеку страшно селянскому, обращались вдруг: - Признавайся, у Махна був? Федоренко довольно быстро соображал, как нужно ответить, чтобы не нарушить игру: - Був. - А что там робыв? Пока Федоренко соображает, какой дать ответ, из-за его плеча кто-нибудь отвечает его голосом, сонным и тупым: - Коров пас. Федоренко оглядывается, но на него смотрят невинные физиономии. Раздается общий хохот. Смущенный Федоренко начинает терять игровую установку, приобретенную с таким трудом, а в это время на него летит новый вопрос! - Хиба в тачанках коровы? Игровая установка окончательно потеряна, и Федоренко разрешается классическим: - Га? Корыто смотрит на него с страшным негодованием, потом поворачивается ко мне и произносит напряженным шепотом: - Повисыть? Це страшный чоловик: подывитеся на его очи. Я отвечаю в тон: - Да, он не заслуживает снисхождения. Отведите его в столовую и дайте ему две порции. - Страшная кара! - трагически говорит Корыто. Белухин начинает скороговоркой: - Собственно говоря, я тоже ужасный бандит... И тоже коров пас у матушки Маруськи... Федоренко только теперь улыбается и закрывает удивленный рот. Ребята начинают делиться впечатлениями работы. Бурун рассказывает: - Наш отряд сегодня представил двенадцать возов, не меньше. Говорили вам, что к рождеству будет тысяча пудов, и будет! Слово "отряд" было термином революционного времени, того времени, когда революционные волны еще не успели выстроиться в стройные колонны полков и дивизий. Партизанская война, в особенности длительная у нас на Украине, велась исключительно отрядами. Отряд мог вмещать в себе и несколько тысяч человек, и меньше сотни: и тому и другому отряду одинаково были назначены и боевые подвиги, и спасительные лесные трущобы. Наши коммунары больше кого-нибудь другого имели вкус к военно-партизанской романтике революционной борьбы. Даже и те, которые игрою случая были занесены во враждебный классовый стан, прежде всего находили в нем эту самую романтику. Сущность борьбы, классовые противоречия для многих из них были и непонятны и неизвестны, - этим и объяснялось, что советская власть с них спрашивала немного и присылала в колонию. Отряд в нашем лесу, пусть только снабженный топором и пилой, возрождал привычный и родной образ другого отряда, о котором были если не воспоминания, то многочисленные рассказы и легенды. Я не хотел препятствовать этой полусознательной игре революционных инстинктов наших колонистов. Педагогические писаки, так осудившие и наши отряды, и нашу военную игру, просто не способны были понять, в чем дело. Отряды для них не были приятными воспоминаниями: они не церемонились ни с их квартирками, ни с их психологией и по тем и по другим стреляли из трехдюймовок, не жалея ни их "науки", ни наморщенных лбов. Ничего не поделаешь. Вопреки их вкусам, колония начала с отряда. Бурун в дровяном отряде всегда играл первую скрипку, этой чести у него никто не оспаривал. Его в порядке той же игры стали называть атаманом. Я сказал: - Атаманом называть не годится. Атаманы бывали только у бандитов. Ребята возражали: - Чего у бандитов? И у партизан бывали атаманы. У красных партизан многие бывали. - В Красной Армии не говорят: атаман. - В Красной Армии - командир. Так нам далеко до Красной Армии. - Ничего не далеко, а командир лучше. Рубку дров кончили: к первому января у нас было больше тысячи пудов. Но отряд Буруна мы не стали распускав, и он целиком перешел на постройку парников во второй колонии. Отряд с утра уходил на работу, обедал не дома и возвращался только к вечеру. Как-то обратился ко мне Задоров: - Что же это у нас получается: есть отряд Буруна, а остальные хлопцы как же? Думали недолго. В то время у нас уже был ежедневный приказ; отдали в приказе, что в колонии организуется второй отряд под командой Задорова. Второй отряд весь работал в мастерских, и в него вернулись от Буруна такие квалифицированные мастера, как Белухин и Вершнев. Дальнейшее развертывание отрядов произошло очень быстро. Во второй колонии были организованы третий и четвертый отряды с отдельными командирами. Девочки составили пятый отряд под командой Насти Ночевной. Система отрядов окончательно выработалась к весне. Отряды стали мельче и заключали в себе идею распределения колонистов по мастерским. Я помню, что сапожники всегда носили номер первый, кузнецы - шестой, конюхи - второй, свинари - десятый. Сначала у нас не было никакой конституции. Командиры назначались мною, но к весне все чаще и чаще я стал собирать совещание командиров, которому скоро ребята присвоили новое и более красивое название: "совет командиров". Я быстро привык ничего важного не предпринимать без совета командиров; постепенно и назначение командиров перешло к совету, который таким образом стал пополняться путем кооптации. Настоящая выборность командиров, их отчетность была достигнута не скоро, но я эту выборность никогда не считал и теперь не считаю достижением. В совете командиров выбор нового командира всегда сопровождался очень пристальным обсуждением. Благодаря способу кооптации, мы имели всегда прямо великолепных командиров, и в то же время мы имели совет, который никогда как целое не прекращал своей деятельности и не выходил в отставку. Очень важным правилом, сохранившимся до сегодняшнего дня, было полное запрещение каких бы то ни было привилегий для командира: он никогда не получал ничего дополнительно и никогда не освобождался от работы. К весне двадцать третьего года мы подошли к очень важному усложнению системы отрядов. Это усложнение, собственно говоря, было самым важным изобретением нашего коллектива за все тринадцать лет нашей истории. Только оно позволило нашим отрядам слиться в настоящий, крепкий и единый коллектив, в котором была рабочая и организационная дифференциация, демократия общего собрания, приказ и подчинение товарища товарищу, но в котором не образовалось аристократии - командной касты. Это изобретение было - сводный отряд. Противники нашей системы, так нападающие на командирскую педагогику, никогда не видели нашего живого командира в работе. Но это еще не так важно. Гораздо важнее то, что они никогда даже не слышали о сводном отряде, то есть не имели никакого понятия о самом главном и решающем коррективе в системе. Сводный отряд вызван к жизни тем обстоятельством что главная наша работа была тогда сельскохозяйственная. У нас было до семидесяти десятин, и летом Шере требовал на работу всех. В то же время каждый колонист был приписан к той или иной мастерской, и ни один не хотел порывать с нею: на сельское хозяйство все смотрели как на средство существования и улучшения нашей жизни, а мастерская - это квалификация. Зимой, когда сельскохозяйственные работы сводились до минимума, все мастерские были наполнены, но уже с января Шере начинал требовать колонистов на парники и навоз и потом с каждым днем увеличивал и увеличивал требования. Сельскохозяйственная работа сопровождалась постоянной переменой места и характера работы, а следовательно, приводила к разнообразному сечению коллектива по рабочим заданиям. Единоначалие нашего командира в работе и его концентрированная ответственность с самого начала показались нам очень важным институтом, да и Шере настаивал, чтобы один из колонистов отвечал за дисциплину, за инструмент, за выработку и за качество. Сейчас против этого требования не станет возражать ни один здравомыслящий человек, да и тогда возражали, кажется, только педагоги. Идя навстречу совершенно понятной организационной нужде, мы пришли к сводному отряду. Сводный отряд - это временный отряд, составляющийся не больше как на неделю, получающий короткое определенное задание: выполоть картофель на таком-то поле, вспахать такой-то участок, очистить семенной материал, вывезти навоз, произвести посев и так далее. На разную работу требовалось и разное число колонистов: в некоторые сводные отряды нужно было послать двух человек, в другие - пять, восемь, двадцать. Работа сводных отрядов отличалась также и по времени. Зимой, пока в нашей школе занимались, ребята работали до обеда или после обеда - в две смены. После закрытия школы вводился шестичасовой рабочий день для всех в одно время, но необходимость полностью использовать живой и мертвый инвентарь приводила к тому, что некоторые ребята работали с шести утра до полудня, а другие - с полудня до шести вечера. Иногда же работа наваливалась на нас в таком количестве, что приходилось увеличивать рабочий день. Все это разнообразие типа работы и ее длительности определило и большое разнообразие сводных отрядов. У нас появилась сетка сводных, немного напоминающая расписание поездов. В колонии все хорошо знали, что третий "О" сводный работает от восьми утра до четырех дня, с перерывом на обед, и при этом обязательно на огороде, третий "С" - в саду, третий "Р" - на ремонте, третий "П" - в парниках; первый сводный работает от шести утра до двенадцати дня, а второй сводный - от двенадцати до шести. Номенклатура сводных скоро дошла до тринадцати. Сводный отряд был всегда отрядом только рабочим. Как только заканчивалась его работа и ребята возвращались в колонию, сводного отряда больше не существовало. Каждый колонист знал свой постоянный отряд, имеющий своего постоянного командира, определенное место в системе мастерских, место в спальне и место в столовой. Постоянный отряд - это первичный коллектив колонистов, и командир его - обязательно член совета командиров. Но с весны, чем ближе к лету, тем чаще и чаще колонист то и дело попадал на рабочую неделю в сводный отряд того или другого назначения. Бывало, что в сводном отряде всего два колониста; все равно один из них назначался командиром сводного отряда - комсводотряда. Комсводотряда распоряжался на работе и отвечал за нее. Но как только оканчивался рабочий день, сводный отряд рассыпался. Каждый сводный отряд составлялся на неделю, следовательно, и отдельный колонист на вторую неделю обычно получал участие в новом сводном, на новой работе, под командой нового комсводотряда. Командир сводного назначался советом командиров тоже на неделю, а после этого переходил в новый сводный обыкновенно уже не командиром, а рядовым членом. Совет командиров всегда старался проводить через нагрузку комсводотряда всех колонистов, кроме самых неудачных. Это было справедливо, потому что командование сводным отрядом связано было с большой ответственностью и заботами. Благодаря такой системе большинство колонистов участвовало не только в рабочей функции, но и в функции организаторской. Это было очень важно, и было как раз то, что нужно коммунистическому воспитанию. Благодаря именно этому наша колония отличалась к 1926 году бьющей в глаза способностью настроиться и перестроиться для любой задачи, и для выполнения отдельных деталей этой задачи всегда находились с избытком кадры способных и инициативных организаторов, распорядителей, людей, на которых можно было положиться. Значение командира постоянного отряда становилось чрезвычайно умеренным. Постоянные командиры почти никогда не назначали себя командирами сводных, полагая, что они и так имеют нагрузку. Командир постоянного отряда отправлялся на работу простым рядовым участником сводного отряда и во время работы подчинялся временному комсводотряда, часто члену своего же постоянного отряда. Это создавало очень сложную цепь зависимости в колонии, и в этой цепи уже не мог выделиться и стать над коллективом отдельный колонист. Система сводных отрядов делала жизнь в колонии очень напряженной и полной интереса, чередования рабочих и организационных функций, упражнений в командовании и в подчинении, движений коллективных и личных. 26. ИЗВЕРГИ ВТОРОЙ КОЛОНИИ Два с лишним года мы ремонтировали "Трепке", но к весне двадцать третьего года почти неожиданно для нас оказалось, что сделано очень много, и вторая колония в нашей жизни стала играть заметную роль. Во второй колонии находилась главная арена деятельности Шере - там были коровник, конюшня и свинарник. С начала летнего сезона жизнь во второй колонии уже не прозябала, как раньше, а по-настоящему кипела. До поры до времени действительными возбудителями этой жизни были все-таки сводные отряды первой колонии. В течение всего дня можно было видеть, как по извилистым тропинкам и межам между первой и второй колониями происходило почти не прекращающееся движение сводных отрядов: одни отряды спешили во вторую колонию на работу, другие торопились к обеду или к ужину в первую. Вытянувшись в кильватер, сводный отряд очень быстрым шагом покрывает расстояние. Ребячья находчивость и смелость не сильно смущались наличием частновладельческих интересов и частновладельческих рубежей. В первое время хуторяне еще пытались кое-что противопоставить этой находчивости, но потом убедились, что это дело безнадежное: неуклонно и весело колонисты производили ревизию разнообразным междухуторским путям сообщения и настойчиво выправляли их, стремясь к реальному идеалу - прямой линии. Там, где прямая линия проходила через хозяйский двор, приходилось совершать работу не только геометрического преодоления, нужно было еще нейтрализовать такие вещи, как собаки, плетни, заборы и ворота. Самым легким объектом были собаки: хлеба у нас было довольно, да и без хлеба в глубине души хуторские собаки сильно симпатизировали колонистам. Скучная провинциальная собачья жизнь, лишенная ярких впечатлений и здорового смеха, была неожиданно разукрашена новыми и интересными переживаниями: большое общество, интересные разговоры, возможность организовать французскую борьбу в ближайшей куче соломы и, наконец, высшее наслаждение - прыгать рядом с быстро идущим отрядом, выхватывать веточку из рук пацана и иногда получить от него какую-нибудь яркую ленточку на шею. Даже цепные представители хуторской жандармерии оказались ренегатами, тем более, что для агрессивных действий не было самого главного: с ранней весны колонисты не носили штанов, - трусики были гигиеничнее, красивее и дешевле. Разложение хуторского общества, начавшееся с ренегатства Бровка, Серка и Кабыздоха, продолжалось и дальше и привело к тому, что и остальные препятствия к выпрямлению линии колония - Коломак оказались недействительными. Сначала на нашу сторону перешли Андрии, Мыкыты, Нечипоры и Мыколы в возрасте от десяти до шестнадцати лет. Их привлекала все та же романтика колонистской жизни и работы. Они давно слышали наши трубные призывы, давно раскусили непередаваемую сладость большого и веселого коллектива, а теперь открывали рты и восхищались всеми этими признаками высшей человеческой деятельности: "сводный отряд", "командир" и еще шикарнее - "рапорт". Более старших интересовали новые способы сельскохозяйственной работы; херсонский пар привлекал их не только к сердцам колонистов, но и к нашему полю и к нашей сеялке. Сделалось обыкновенным, что за каждым нашим сводным обязательно увязывался приятель с хутора, который приносил с собою тайком взятую в клуне сапку или лопату. Эти ребята и по вечерам наполняли колонию и незаметно для нас сделались ее непременной принадлежностью. По их глазам было видно, что сделаться колонистом становилось для них мечтой жизни. Некоторым это потом удавалось, когда внутрисемейные, бытовые и религиозные конфликты выталкивали их из отцовских объятий. И, наконец, разложение хутора увенчалось самым сильным, что есть на свете: не могли устоять хуторские девчата против обаяния голоногого, подтянутого, веселого и образованного колониста. Туземные представители мужского начала не способны были ничего предъявить в противовес этому обаянию, тем более, что колонисты не спешили воспользоваться девичьей податливостью, не колотили девчат между лопатками, не хватали ни за какие места и не куражились над ними. Наше старшее поколение в это время уже подходило к рабфаку и к комсомолу, уже начинало понимать вкус в утонченной вежливости и в интересной беседе. Симпатии хуторских девчат в это время еще не приняли форм влюбленности. Они хорошо относились и к нашим девчатам, более развитым и "городским", а в то же время и не панночкам. Любовь и любовные фабулы пришли несколько позднее. Поэтому девчата искали не только свиданий и соловьиных концертов, но и общественных ценностей. Их стайки все чаще и чаще появлялись в колонии. Они еще боялись плавать в колонистских волнах в одиночку: усаживались рядком на скамейках и молча впитывали в себя новенькие, с иголочки, впечатления. Может быть, их чересчур поразило запрещение лущить семечки не только в помещении, но и на дворе? Плетни, заборы и ворота благодаря сочувствию нашему делу со стороны молодого поколения уже не могли служить хозяину в прежнем направлении: удостоверять неприкосновенность частной собственности. Поэтому скоро колонисты дошли до такой наглости, что в наиболее трудных местах построили так называемые "перелазы". В России, кажется, не встречается это транспортное усовершенствование. Заключается оно в том, что через плетень проводится неширокая дощечка и подпирается с конца двумя колышками. Выпрямление линии Коломак - колония происходило и за счет посевов, - признаемся в этом грехе. Так или иначе, а к весне двадцать третьего года эта линия могла бы поспорить с Октябрьской железной дорогой. Это значительно облегчило работу наших сводных отрядов. В обед сводный отряд получает свою порцию раньше других. Уже в двадцать минут первого сводный отряд пообедал и немедленно выступает. Дежурный по колонии вручает ему бумажку, в которой написано все, что нужно: номер отряда, список членов, имя командира, назначенная работа и время выполнения. Шере завел во всем этом высшую математику: задание всегда рассчитано до последнего метра и килограмма. Сводный отряд быстро выступает в путь, через пять-шесть минут его кильватер уже виден далеко в поле. Вот он перескочил через плетень и скрылся между хатами. Вслед за ним на расстоянии, определенном длительностью разговора с дежурным по колонии, выступает следующий, какой-нибудь третий "К" или третий "С". Скоро все поле разрезано черточками наших сводных. Сидящий на крыше погреба Тоська между тем уже звенит: - Первый "Б" вертается! Действительно, из хуторских плетней выползает кильватер первого "Б". Первый "Б" всегда работает на вспашке или на посеве, вообще с лошадьми. Он ушел еще в половине шестого утра, и вместе с ним ушел и его командир Белухин. Именно Белухина и высматривает Тоська с вершины крыши погреба. Через несколько минут первый "Б" - шесть колонистов - уже во дворе колонии. Пока отряд рассаживается за столом в лесу, Белухин отдает рапорт дежурному по колонии. На рапорте отметка Родимчика о времени прибытия, об исполненной работе. Белухин, как всегда, весел: - Задержка на пять минут вышла, понимаете. Виноват флот. Нам нужно на работу, а Митька каких-то спекулянтов возит. - Каких спекулянтов? - любопытствует дежурный. - А как же! Сад приезжали нанимать. - Ну? - Да я их дальше берега не пустил: что ж вы думаете, вы будете яблоки шамать, а мы на вас смотреть будем? Плыви, граждане, в исходное положение!.. Здравствуйте, Антон Семенович, как у вас дела идут? - Здравствуй, Матвей. - Скажите по совести, скоро оттуда Родимчика уберут? Как-то, знаете, Антон Семенович, очень даже неприлично. Такой человек ходит, понимаете, по колонии, тоску наводит. Даже работать через него не хочется, а тут еще давай ему рапорт подписывать. С какой стати? Родимчик этот мозолит глаза всем колонистам. Во второй колонии к этому времени было больше двадцати человек, и работы им было по горло. Шере только полевую работу проводил силами сводных отрядов первой колонии. Конюшня, коровник, все разрастающаяся свинарня обслуживались тамошними ребятами. В особенности много сил вкладывалось во второй колонии на приведение в порядок сада. Сад имел четыре десятины, он был полон хороших молодых деревьев. Шере предпринял в саду грандиозные работы. Сад был весь перепахан, деревья подрезаны, освобождены от всякой нечистоты, расчищен большой смородинник, проведены дорожки и организованы цветники. Наша молодая оранжерея к этой весне дала первую продукцию. Много было работы и на берегу, - там проводили канавки, вырубали камыши. Ремонт имения подходил к концу. Даже конюшня пустотелого бетона перестала дразнить нас взорванной крышей: ее покрыли толем, а внутри плотники заканчивали устройство станков для свиней. По расчетам Шере, в ней должно было поместиться сто пятьдесят свиней. Для колонистов жизнь во второй колонии была малопритягательной, в особенности зимой. В старой колонии мы успели приспособиться, и так хорошо все здесь улеглось, что мы почти не замечали ни каменных скучных коробок, ни полного отсутствия красоты и поэзии. Красота заменилась математическим порядком, чистотой и точной прилаженностью самой последней, пустяковой вещи. Вторая колония, несмотря на свою буйную красоту в петле Коломака, высокие берега, сад, красивые и большие дома, была только наполовину выведена из хаоса разрушения, вся была завалена строительным мусором и исковеркана известковыми ямами, а все вместе зарастало таким бурьяном, что я часто задумывался, сможем ли мы когда-нибудь с этим бурьяном справиться. И для жизни здесь все было как-то не вполне готово: спальни хороши, но нет настоящей кухни и столовой. Кухню кое-как приспособили, так погреб не готов. А самая главная беда с персоналом: некому было во второй колонии первому размахнуться. Все эти обстоятельства привели к тому, что колонисты, так охотно и с таким пафосом совершавшие огромную работу восстановления второй колонии, жить в ней не хотели. Братченко готов был делать в день по двадцать верст из колонии в колонию, недоедать и недосыпать, но быть переведенным во вторую колонию считал для себя позором. Даже Осадчий говорил: - Краще пиду з колонии, а в Трепках не житиму. Все яркие характеры первой колонии к этому времени успели сбиться в такую дружную компанию, что оторвать кого-либо можно было только с мясом. Переселять их во вторую колонию значило бы рисковать и второй колонией и самими характерами. Ребята это очень хорошо понимали. Карабанов говорил: - Наши як добри жерэбци. Такого, як Бурун, запряжы добрэ та по-хозяйскому чмокны, и то и повэзэ, ще и голову задыратыме, а дай ему волю, то вин и сэбэ и виз рознэсэ дэ-нэбудь пид горку. Во второй колонии поэтому начал образовываться коллектив совершенно иного тона и ценности. В него вошли ребята и не столь яркие, и не столь активные, и не столь трудные. Веяло от них какой-то коллективной сыростью, результатом отбора по педагогическим соображениям. Интересные личности находились там случайно, подрастали из малышей, неожиданно выделялись из новеньких, но в то время эти личности еще не успели показать себя и терялись в общей серой толпе "трепкинцев". А "трепкинцы" в целом были таковы, что все больше и больше удручали и меня, и воспитателей, и колонистов. Были они ленивы, нечистоплотны, склонны даже к такому смертному греху, как попрошайничество. Они всегда с завистью смотрели на первою колонию, и у них вечно велись таинственные разговоры о том, что было в первой колонии на обед, на ужин, что привезли в кладовую первой и почему этого не привезли к ним. К сильному и прямому протесту они не были способны, а шушукались по углам и угрюмо дерзили нашим официальным представителям. Наши колонисты начинали уже усваивать несколько презрительную позу по отношению к "трепкинцам" За-доров или Волохов приводили из второй колонии какого-нибудь жалобщика, ввергали в кухню и просили: - Накормите, пожалуйста, этого голодающего. "Голодающий", конечно, из ложного самолюбия отказывался от кормления. На самом же деле во второй колонии кормились ребята лучше. Ближе были свои огороды, кое-что можно было покупать на мельнице, наконец - свои коровы. Перевозить молоко в нашу колонию было трудно: и далеко, и лошадей не хватало. Во второй колонии складывался коллектив ленивый и ноющий. Как уже было указано, виноваты в этом были многие обстоятельства, а больше всего отсутствие ядра и плохая работа воспитательского персонала. Педагоги не хотели идти на работу в колонию: жалованье ничтожное, а работа трудная. Наробраз прислал, наконец, первое, что попалось под руку Родимчика, а вслед за ним Дерюченко. Они прибыли с женами и детьми и заняли лучшие помещения в колонии. Я не протестовал, - хорошо, хоть такие нашлись. Дерюченко был ясен, как телеграфный столб: это был петлюровец Он "не знал" русского языка, украсил все помещение колонии дешевыми портретами Шевченко и немедленно приступил к единственному делу, на которое был способен, - к пению "украинських писэнь". Дерюченко был еще молод. Его лицо все было закручено на манер небывалого запорожского валета: усы закручены, шевелюра закручена, и закручен галстук-стрич-ка вокруг воротника украинской вышитой сорочки. Этому человеку все же приходилось проделывать дела, кощунственно безразличные по отношению к украинской державности: дежурить по колонии, заходить в свинарню, отмечать прибытие на работу сводных отрядов, а в дни рабочих дежурств работать с колонистами. Это была для него бессмысленная и ненужная работа, а вся колония - совершенно бесполезное явление, не имеющее никакого отношения к мировой идее. Родимчик был столь же полезен в колонии, как и Дерюченко, но он был еще и противнее... У Родимчика тридцатилетний жизненный стаж, работал раньше по разным учреждениям: в угрозыске, в кооперации, на железной дороге и, наконец, воспитывал юношество в детских домах, У него странное лицо, очень напоминающее старый, изношенный, слежавшийся кошелек. Все на этом лице измято и покрыто красным налетом: нос немного приплюснут и свернут в сторону, уши придавлены к черепу и липнут к нему вялыми, мертвыми складками, рот в случайном кособочии давно изношен, истрепан и даже изорван кое-где от долгого и неаккуратного обращения. Прибыв в колонию и расположившись с семейством в только что отремонтированной квартире. Родимчик проработал неделю и вдруг исчез, прислав мне записку, что он уезжает по весьма важному делу. Через три дня он приехал на крестьянском возу, а за возом привязана корова. Родимчик приказал колонистам поставить корову вместе с нашими. Даже Шере несколько потерялся от такой неожиданности. Дня через два Родимчик прибежал ко мне с жалобой: - Я никогда не ожидал, что здесь к служащим будет такое отношение! Здесь, кажется, забыли - теперь не старое время. Я и мои дети имеем такое же право на молоко, как и все остальные. Если я проявил инициативу и не ожидал, пока мне будут давать казенное молоко, а сам, как вы знаете, позаботился, потрудился, из моих скудных средств купил корову и сам привел ее в колонию, то вы можете заключить, что это нужно поощрять, но ни в коем случае не преследовать. Какое же отношение к моей корове? В колонии несколько стогов сена, кроме того, колония по дешевой цене получает на мельнице отруби, полову и прочее. И вот, все коровы едят, а моя стоит голодная, а мальчики отвечают очень грубо, говорят: мало ли кто заведет корову! У других коров чистят, а у моей уже пять дней не чищено, и она вся грязная. Выходит так, что моя жена должна идти и сама чистить под коровой. Она бы и пошла, так ей мальчики не дают ни лопаты, ни вил и, кроме того, не дают соломы на подстилку. Если такой пустяк, как солома, имеет значение, то я могу предупредить, что должен буду принять решительные меры. Это ничего, что я теперь не в партии. Я был в партии и заслужил, чтобы к моей корове не было подобного отношения. Я тупо смотрел на этого человека и сразу даже не мог сообразить, есть ли какая-нибудь возможность с ним бороться. - Позвольте, товарищ Родимчик, как же так? Все же корова ваша - это частное хозяйство, как же можно все это смешивать? Наконец, вы же педагог. В какое же положение вы ставите себя по отношению к воспитанникам? - В чем дело? - затрещал Родимчик. - Я вовсе не хочу ничего даром: и за корм и за труды воспитанников я, конечно, уплачу, если не по дорогой цене. А как у меня украли, у моего ребенка шапочку - беретку, украли же, конечно, воспитанники, я же ничего не сказал! Я отправил его к Шере. Тот к этому времени успел опомниться и выставил корову Родимчика со скотного двора. Через несколько дней она исчезла: видимо, хозяин продал ее. Прошло две недели. Волохов на общем собрании поставил вопрос: - Что это такое? Почему Родимчик роет картошку на колонистских огородах? Наша кухня сидит без картошки, а Родимчик роет. Кто ему разрешил? Колонисты поддержали Волохова. Задоров говорил: - Не в картошке дело. Семья у него - пусть бы спросил у кого следует, картошки не жалко, а только зачем нужен этот Родимчик? Он целый день сидит у себя на квартире, а то уходит в деревню. Ребята грязные, никогда его не видят, живут, как дикари. Придешь рапорт подписать и то не найдешь: то он спит, то обедает, а то ему некогда - подожди. Какая с него польза? - Мы знаем, как должны работать воспитатели, - сказал Таранец - А Родимчик? Выйдет к сводному на рабочее дежурство, постоит с сапкой полчаса, а потом говорит: "Ну, я кой-куда сбегаю", - и нет его, а через два часа, смотришь, уже он идет из деревни, что-нибудь в кошелке тащит... Я обещал ребятам принять меры. На другой день вызвал Родимчика к себе. Он пришел к вечеру, и наедине я начал его отчитывать, но только начал. Возмущенный Родимчик прервал меня: - Я знаю, чьи это штуки, я очень хорошо знаю, кто под меня подкапывается, - это все немец этот! А вы лучше проверьте, Антон Семенович, что это за человек. Я вот проверил: для моей коровы даже за деньги не нашлось соломы, корову я продал, дети мои сидят без молока, приходится носить из деревни. А теперь спросите, чем Шере кормит своего Милорда? Чем кормит, у вас известно? Нет, неизвестно. А на самом деле он берет пшено, которое назначено для птицы, пшено - и варит Милорду кашу. Из пшена! Сам варит и дает собаке есть, ничего не платит. И собака ест колонистское пшено совершенно бесплатно и тайно, пользуясь только тем, что он агроном и что вы ему доверяете. - Откуда вы все знаете? - спросил я Родимчика. - О, я никогда не стал бы говорить напрасно. Я не такой человек, вот посмотрите... Он развернул маленький пакетик, который достал из внутреннего кармана. В пакетике оказалось что-то черновато-белое, какая-то странная смесь. - Что это такое? - спросил я удивленно. - А это вам все и доказывает. Это и есть кал Милорда. Кал, понимаете? Я следил, пока не добился. Видите, чем Милорд ходит? Настоящее пшено. А что, он его покупает? Конечно, не покупает, берет просто из кладовки. Я сказал Родимчику: - Вот что, Родимчик, уезжайте вы лучше из колонии. - Как это "уезжайте"? - Уезжайте по возможности скорее. Сегодня приказом я вас уволю. Подайте заявление о добровольном уходе, будет лучше всего. - Я этого дела так не оставлю! - Хорошо. Не оставляйте, но я вас увольняю. Родимчик ушел; дело он "так оставил" и дня через три выехал. Что было делать со второй колонией? "Трепкинцы" выходили плохими колонистами, и дальше терпеть было нельзя. Между ними то и дело происходили драки, всегда они друг у друга крали, - явный признак плохого коллектива. "Где найти людей для этого проклятого дела? Настоящих людей?" Настоящих людей? Это не так мало, черт его подери! 27. ЗАВОЕВАНИЕ КОМСОМОЛА В 1923 году стройные цепи горьковцев подошли к новой твердыне, которую, как это ни странно, нужно было брать приступом, - к комсомолу. Колония имени Горького никогда не была замкнутой организацией. Уже с двадцать первого года наши связи с так называемым "окружающим населением" были очень разнообразны и широки. Ближайшее соседство и по социальным и по историческим причинам было нашим врагом, с которым, однако, мы не только боролись, как умели, но и находились в хозяйственных отношениях, в особенности благодаря нашим мастерским. Хозяйственное отношения колонии выходили все-таки далеко за границы враждебного слоя, так как мы обслуживали селянство на довольно большом радиусе, проникая нашими промышленными услугами в такие отдаленные страны, как Сторожевое, Мачухи, Бригадировка. Ближайшие к нам большие деревни: Гончаровка, Пироговка, Андрушевка, Забираловка - к двадцать третьему году были освоены нами не только в хозяйственном отношении. Даже первые походы наших аргонавтов, преследующие цели эстетического порядка, вроде исследования красот местного девичьего элемента или демонстрации собственных достижений в области причесок, фигур, походок и улыбок, - даже эти первые проникновения колонистов в селянское море приводили к значительному расширению социальных связей. Именно в этих деревнях колонисты впервые познакомились с комсомольцами. Комсомольские силы в этих деревнях были очень слабы и в количественном и в качественном отношениях. Деревенские комсомольцы сами интересовались больше девчатами и самогоном и часто оказывали на колонистов скорее отрицательное влияние. Только с того времени, когда против второй колонии, на правом берегу Коломака, стала организовываться сельскохозяйственная артель имени Ленина, поневоле оказавшаяся в крупной вражде с нашим сельсоветом и всей хуторской группой, - только тогда в комсомольских рядах мы обнаружили боевые настроения и сдружились с артельной молодежью. Колонисты очень хорошо, до мельчайших подробностей, знали все дела новой артели и все трудности, встретившие ее рождение. Прежде всего артель сильно ударила по кулацким просторам земли и вызвала со стороны хуторян дружный, дышавший злобой отпор. Не так легко для артели досталась победа. Хуторяне в то время были большой силой, имели "руки" в городе, а их кулацкая сущность для многих городских деятелей была почему-то секретом. В этой борьбе главными полями битв были городские канцелярии, а главным оружием - перья; поэтому колонисты не могли принять прямого участия в борьбе. Но когда дело с землей было окончено и начались сложнейшие инвентарные операции, для наших и артельных ребят нашлось много интересной работы, в которой они сдружились еще больше. Все же и в артели комсомольцы не играли ведущей роли, и сами были слабее старших колонистов. Наши школьные занятия очень много давали колонистам и сильно углубили их политическое образование. Колонисты уже с гордостью сознавали себя пролетариями и прекрасно понимали разницу между своей позицией и позицией селянской молодежи. Усиленная и часто тяжелая сельскохозяйственная работа не мешала слагаться у них глубокому убеждению, что впереди ожидает их иная деятельность. Самые старшие могли уже и более подробно описать, чего они ждут от своего будущего и куда стремятся. В определении вот этих стремлений и движений главную роль сыграли не селянские молодежные силы, а городские. Недалеко от вокзала расположились большие паровозные мастерские. Для колонистов они представлялись драгоценнейшим собранием дорогих людей и предметов. Паровозные мастерские имели славное революционное прошлое, был в них мощный партийный коллектив. Колонисты мечтали об этих мастерских, как о невозможно-чудесном, сказочном дворце. Во дворце сияли не светящиеся колонны "Синей птицы"33, а нечто более великолепное: богатырские взлеты подъемных кранов, набитые силой паровые молоты, хитроумнейшие, обладавшие сложнейшими мозговыми аппаратами револьверные станки. Во дворце ходили хозяева - люди, благороднейшие принцы, одетые в драгоценные одежды, блестевшие паровозным маслом и пахнувшие всеми ароматами стали и железа. В руках у них право касаться священных плоскостей, цилиндров и конусов, всего дворцового богатства. И эти люди - люди особенные. У. них нет рыжих расчесанных бород и лоснящихся жиром хуторских физиономий, У них умные тонкие лица, светящиеся знанием и властью, властью над станками и паровозами, знанием сложнейших законов рукояток, суппортов, рычагов и штурвалов. И среди этих людей много нашлось комсомольцев, поразивших нас новой и прекрасной ухваткой; здесь мы видели уверенную бодрость, слышали крепкое, соленое рабочее слово. Да, паровозные мастерские - это предел стремлений для многих колонистов эпохи двадцать второго года. Слышали наши кое-что и о более великолепных творениях человечества: харьковские, ленинградские заводы, все эти легендарные путиловские, сормовские, ВЭКи34. Но мало ли что есть на свете! Не на все имеет право мечта скромного провинциального колониста. А с нашими паровозниками мы постепенно начали знакомиться ближе и получили возможность видеть их собственными глазами, ощущать их прелесть всеми чувствами, вплоть до осязания. Они пришли к нам первые, и пришли именно комсомольцы. В один воскресный день в мой кабинет прибежал Карабанов и закричал: - С паровозных комсомольцы пришли! От здорово!.. Комсомольцы слышали много хорошего о колонии и пришли познакомиться с нами. Их было человек семь. Хлопцы их любовно заключили в тесную толпу, терлись о них своими животами и боками и в таком действительно тесном общении провели целый день, показывали им вторую колонию, наших лошадей, инвентарь, свиней, Шере, оранжерею, всей глубиной колонистской души чувствуя ничтожность нашего богатства по сравнению с паровозными мастерскими. Их очень поразило то обстоятельство, что комсомольцы не только не важничают перед нами, не только не показывают своего превосходства, но даже как будто приходят в восторг и немного умиляются. Перед уходом в город комсомольцы зашли ко мне поговорить. Их интересовало, почему в колонии нет комсомола. Я им кратко описал трагическую историю этого вопроса. Уже с двадцать второго года мы добивались организации в колонии комсомольской ячейки, но местные комсомольские силы решительно возражали против этого: колония ведь для правонарушителей, какие же могут быть комсомольцы в колонии? Сколько мы ни просили, ни спорили, ни ругались, нам предъявляли одно: у вас правонарушители. Пусть они выйдут из колонии, пусть будет удостоверено, что они исправились, тогда можно будет говорить и о принятии в комсомол отдельных юношей. Паровозники посочувствовали нашему положению и обещали в городском комсомоле помочь нашему делу. Действительно, в следующее же воскресенье один из них снова пришел в колонию, но только затем, чтобы рассказать нам нерадостные вести. В городском и в губернском комитетах говорят: "Правильно, - как можно быть комсомольцам в колонии, если среди колонистов много и бывших махновцев, и уголовного элемента, и вообще людей темных?" Я растолковал ему, что махновцев у нас очень мало, что у Махно они были случайно. Наконец, растолковал и то, что термин "исправился" нельзя понимать так формально, как понимают его в городе. Для нас мало просто "исправить" человека, мы должны его воспитать по-новому, то есть должны воспитать так, чтобы он сделался не просто безопасным или безвредным членом общества, но чтобы он стал активным деятелем новой эпохи. А кто же будет его воспитывать, если он стремится в комсомол, а его не пускают туда и все вспоминают какие-то старые, детские все-таки, преступления? Паровозник и соглашался со мной, и не соглашался. Его больше всего затруднял вопрос о границе: когда же можно колониста принять в комсомол, а когда нельзя, и кто будет этот вопрос решать? - Как - "кто будет решать"? Вот именно и будет решать комсомольская организация колонии. Комсомольцы-паровозники и в дальнейшем часто нас посещали, но я, наконец, разобрал, что у них есть не совсем здоровый интерес к нам. Они нас рассматривали именно как преступников; они с большим любопытством старались проникнуть в прошлое ребят и готовы были признать наши успехи только с одним условием: все же здесь собраны не обыкновенные молодые люди. Я с большим трудом перетягивал на свою сторону отдельных комсомольцев. Наши позиции по этому вопросу с самого первого дня колонии оставались неизменными. Основным методом перевоспитания правонарушителей я считал такой, который основан на полнейшем игнорировании прошлого и тем более прошлых преступлений. Довести этот метод до настоящей чистоты мне самому было очень не легко, нужно было между прочими препятствиями побороть и собственную натуру. Всегда подмывало узнать, за что прислан колонист в колонию, чего он такого натворил. Обычная педагогическая логика в то время старалась подражать медицинской и толковала с умным выражением на лице: для того чтобы лечить болезнь, нужно ее знать. Эта логика и меня иногда соблазняла, а в особенности соблазняла моих коллег и наробраз. Комиссия по делам несовершеннолетних присылала к нам "дела" воспитанников, в которых подробно описывались разные допросы, очные ставки и прочая дребедень, помогавшая якобы изучить болезнь. В колонии мне удалось перетянуть на свою сторону всех педагогов, и уже в 1922 году я просил комиссию никаких "дел" ко мне не присылать. Мы самым искренним образом перестали интересоваться прошлыми преступлениями колонистов, и у нас это выходило так хорошо, что и колонисты скоро забывали о них. Я сильно радовался, видя, как постепенно исчез в колонии всякий интерес к прошлому, как исчезали из наших дней отражения дней мерзких, больных и враждебных нам. В этом отношении мы достигли полного идеала: уже и новые колонисты стеснялись рассказывать о своих подвигах. И вдруг по такому замечательному делу, как организация комсомола в колонии, нам пришлось вспомнить как раз наше прошлое и восстановить отвратительные для нас термины: "исправление", "правонарушение", "дело". Стремление ребят в комсомол делалось благодаря встретившимся сопротивлениям настойчиво боевым - собирались лезть в настоящую драку. Люди, склонные к компромиссам, как Таранен, предлагали обходный способ: выдать для желающих вступить в комсомол удостоверения о том, что они "исправились", а в колонии их, конечно, оставить. Большинство протестовало против такой хитрости. Задоров краснел от негодования и говорил: - Не нужно этого! Это тебе не с граками возиться, тут никого не нужно обдуривать. Нам нужно добиться, чтобы в колонии был комсомол, а комсомол уже сам будет знать, кто достоин, а кто недостоин. Ребята очень часто ходили в комсомольские организации города и добивались своего, но в общем успеха не было. Зимой двадцать третьего года мы вошли в дружеские отношения еще с одной комсомольской организацией. Вышло это случайно. Под вечер мы с Антоном возвращались домой. Блестящая сытой шерстью Мэри была запряжена в легковые сани. В самом начале спуска с горы мы встретили неожиданное в наших широтах явление - верблюда. Мэри не могла пересилить естественное чувство отвращения, вздрогнула, вздыбилась, забилась в оглоблях и понесла. Антон уперся ногами в передок саней, но удержать кобылу не смог. Некоторый существенный недостаток наших легковых саней, на который, правда, Антон давно указывал, - короткие оглобли, - определил дальнейшие события и приблизил нас к указанной выше новой комсомольской организации. Развернувшись в паническом карьере, Мэри колотила задними копытами по железному передку, пугалась еще больше и со страшной быстротой несла нас навстречу неизбежной катастрофе. Мы с Антоном вдвоем натягивали вожжи, но от этого становилось хуже: Мэри задирала голову и бесилась сильнее и сильнее. Я уже видел то место, на котором все должно было окончиться более или менее печально: на повороте дороги у водоразборной будки сгрудились крестьянские сани на водопое. Казалось, спасения нет, дорога была загорожена. Но каким-то чудом Мэри пронеслась между водопоем и группой городских саней. Раздался треск разрушаемого дерева, крики людей, но мы уже были далеко. Гора кончилась, мы более спокойно полетели по ровной, прямой дороге. Антон получил даже возможность оглянуться и покрутить головой: - Чьи-то сани разнесли, тикать надо. Он было размахнулся кнутом на Мэри, и без того летящую полной рысью, но я удержал его энергичную руку: - Не удерешь, - смотри, у них какой дьявол! Действительно, сзади нас широко и спокойно выбрасывал могучие копыта красавец-рысак, а из-за его крупа пристально вглядывался в неудачных беглецов человек с малиновыми петлицами. Мы остановились. Обладатель петлиц стоял в санях и держался за плечи кучера, потому что сесть ему было не на что: заднее сиденье и спинка саней были обращены в шаткую решетку, и по дороге волочились обгрызенные и растерзанные концы каких-то санных деталей. - Поезжайте за нами, - сердито бросил военный. Мы поехали. Антон радостно улыбался: ему очень понравились усовершенствования в экипаже, произведенные нашим беспокойным выездом. Через десять минут мы были в комендатуре ГПУ, и только тогда Антон изобразил на физиономии неприятное удивление: - От, смотри ж ты, на ГПУ наскочили... Нас обступили люди с малиновыми петлицами, и один из них закричал на меня: - Ну, конечно, посадили мальчишку за кучера... разве он может удержать лошадь? Придется отвечать вам. Антон скорчился от обиды и почти со слезами замотал головой на обидчика: - Мальчишку, смотри ты! Кабы не пускали верблюдов по улицам, а то поразводили всякой сволочи, лазит под ногами... Разве кобыла может на него смотреть? Может? - Какой сволочи? - Та верблюдов же! Малиновые петлицы смеялись. - Откуда вы? - Из колонии Горького, - сказал я. - О, так это же горьковцы! А вы кто, заведующий? Хороших щук поймали сегодня! - смеялся радостно молодой человек, созывая народ и показывая на нас, как на приятных гостей. Вокруг нас собралась толпа. Они потешались над собственным кучером и тормошили Антона, расспрашивая о колонии. - А мы давно собирались побывать в колонии. Там народ, говорят, боевой. Мы вот к вам приедем в воскресенье. Но пришел завхоз и сердито приступил к составлению какого-то акта. На него закричали: - Да брось свои бюрократические замашки! Ну, для чего ты это пишешь? - Как - "для чего"? Вы видели, что они с санями сделали? Пускай теперь исправляют. - Они и без твоего протокола исправят. Исправите ж?.. Вы лучше расскажите, как у вас в колонии. Говорят, у вас даже карцера нет? - Вот еще, чего не хватало, карцера! А у вас разве есть? - заинтересовался Антон. Публика снова взорвалась смехом: - Обязательно приедем к ним в воскресенье. Отвезем сани в починку. - А на чем я буду ездить до воскресенья? - завопил завхоз. Но я успокоил его: - У нас есть еще одни сани, пускай с нами сейчас кто-нибудь поедет и возьмет. Так у нас в колонии завелись еще хорошие друзья. В воскресенье в колонию приехали чекисты-комсомольцы. И снова был поставлен на обсуждение тот же проклятый вопрос: почему колонистам нельзя быть комсомольцами? Чекисты в решении этого вопроса единодушно стали на нашу сторону. - Ну, что там они выдумывают, - говорили они мне, - какие там преступники? Глупости, стыдно серьезным людям... Мы это дело двинем, если не здесь, так в Харькове. В это время наша колония была передана в непосредственное ведение украинского Наркомпроса как "образцово-показательное учреждение для правонарушителей". К нам начали приезжать наркомпросовские инспектора. Это уже не были подбитые ветром, легкомысленные провинциалы, поверившие в соцвос в порядке весенней эмоции. В соцвосе харьковцев мало интересовали клейкие листочки, души, права личности и прочая лирическая дребедень. Они искали новых организационных форм и нового тона. Самым симпатичным у них было то, что они не корчили из себя доктора Фауста, которому не хватает только одного счастливого мгновения, а относились к нам по-товарищески, вместе с нами готовы были искать новое и радоваться каждой новой крупинке. Харьковцы очень удивились нашим комсомольским бедам: - Так вы работаете без комсомола?.. Нельзя?.. Кто это такое придумал? По вечерам они шушукались со старшими колонистами и кивали друг другу сочувственно головами. В Центральном Комитет комсомола Украины благодаря предстательствам35 и Наркомпроса и наших городских друзей вопрос был разрешен с быстротою молнии, и летом двадцать третьего года в колонию был назначен политруком Тихон Несторович Коваль. Тихон Несторович был человек селянский. Доживши до двадцати четырех лет, он успел внести в свою биографию много интересных моментов, главным образом из деревенской борьбы, накопил крепкие запасы политического действия, был, кроме того, человеком умным и добродушно-спокойным. С колонистами он с первой встречи заговорил языком равного им товарища, в поле и на току показал себя опытным хозяином. Комсомольская ячейка была организована в колонии в составе девяти человек. 28. НАЧАЛО ФАНФАРНОГО МАРША Дерюченко вдруг заговорил по-русски. Это противоестественное событие было связано с целым рядом неприятных происшествий в дерюченковском гнезде. Началось с того, что жена Дерюченко, - к слову сказать, существо абсолютно безразличное к украинской идее, - собралась родить. Как ни сильно взволновали Дерюченко перспективы развития славного казацкого рода, они еще не способны были выбить его из седла. На чистом украинском языке он потребовал у Братченко лошадей для поездки к акушерке. Братченко не отказал себе в удовольствии высказать несколько сентенций, осуждающих как рождение молодого Дерюченко, не предусмотренное транспортным планом колонии, так и приглашение акушерки из города, ибо, по мнению Антона, "один черт - что с акушеркой, что без акушерки". Все-таки лошадей он Дерюченко дал. На другой же день обнаружилось, что роженицу нужно везти в город. Антон так расстроился, что потерял представление о действительности и даже сказал: - Не дам! Но и я, и Шере, и вся общественность колонии столь сурово и энергично осудили поведение Братченко, что лошадей пришлось дать. Дерюченко выслушал разглагольствования Антона терпеливо и уговаривал его, сохраняя прежнюю сочность и великодушие выражений: - Позаяк ця справа вьшагае дужэ швыдкого выришения, нэ можна гаяты часу, шановный товарыщу Братченко36. Антон орудовал математическими данными и был уверен в их особой убедительности: - За акушеркой пару лошадей гоняли? Гоняли. Акушерку отвозили в город, гоже пару лошадей? По-вашему, лошадям очень интересно, кто там родит? - Але ж, товарищу... - Вот вам и "але"! А вы подумайте, что будет, если все начнут такие безобразия!.. В знак протеста Антон запрягал по родильным делам самых нелюбимых и не рысистых лошадей, объявлял фаэтон испорченным и подавал шарабан, на козлы усаживал Сороку - явный признак того, что выезд не парадный. Но до настоящего белого каления Антон дошел только тогда, когда Дерюченко потребовал лошадей ехать за роженицей. Он, впрочем, не был счастливым отцом: его первенец, названный поспешно Тарасом, прожил в родильном доме только одну неделю и скончался, ничего существенного не прибавив к истории казацкого рода. Дерюченко носил на физиономии вполне уместный траур и говорил несколько расслабленно, но его горе все же не пахло ничем особенно трагическим, и Дерюченко упорно продолжал выражаться на украинском языке. Зато Братченко от возмущения и бессильного гнева не находил слов ни на каком языке, и из его уст вылетали только малопонятные отрывки: - Даром все равно гоняли! Извозчика... спешить некуда... можно гаяты час. Все родить будут... И все без толку... Дерюченко возвратил в свое гнездо незадачливую родильницу, и страдания Братченко надолго прекратились. В этой печальной истории Братченко больше не принимал участия, но история на этом не окончилась. Тараса Дерюченко еще не было на свете, когда в историю случайно зацепилась посторонняя тема, которая, однако, в дальнейшем оказалась отнюдь не посторонней. Тема эта для Дерюченко была тоже страдательной. Заключалась она в следующем. Воспитатели и весь персонал колонии получали пищевое довольствие из общего котла колонистов в горячем виде. Но с некоторого времени, идя навстречу особенностям семейного быта и желая немного разгрузить кухню, я разрешил Калине Ивановичу выдавать кое-кому продукты в сухом виде. Так получал пищевое довольствие и Дерюченко. Как-то я достал в городе самое минимальное количество коровьего масла. Его было так мало, что хватило только на несколько дней для котла. Конечно, никому и в голову не приходило, что это масло можно включить в сухой паек. Но Дерюченко очень забеспокоился, узнав, что в котле колонистов уже в течение трех дней плавает драгоценный продукт. Он поспешил перестроиться и подал заявление, что будет пользоваться общим котлом, а сухого пайка получать не желает. К несчастью, к моменту такой перестройки весь запас коровьего масла в кладовой Калины Ивановича был исчерпан, и это дало основание Дерюченко прибежать ко мне с горячим протестом: - Не можно знущатися37 над людьми! Де же те масло? - Масло? Масла уже нет, съели. Дерюченко написал заявление, что он и его семья будут получать продукты в сухом виде. Пожалуйста! Но через два дня снова привез Калина Иванович масло, и снова в таком же малом количестве. Дерюченко с зубовным скрежетом перенес и это горе и даже на котел не перешел. Но что-то случилось в нашем наробразе, намечался какой-то затяжной процесс периодического вкрапления масла в организмы деятелей народного образования и воспитанников. Калина Иванович то и дело, приезжая из города, доставал из-под сиденья небольшой "глечик", прикрытый сверху чистеньким куском марли. Дошло до того, что Калина Иванович без этого "глечика" уже и в город не ездил. Чаще всего, разумеется, бывало, что "глечик" обратно приезжал ничем не прикрытый, и Калина Иванович небрежно перебрасывал его в соломе на дне шарабана и говорил: - Такой бессознательный народ! Ну и дай же человеку, чтобы было на что глянуть. Что ж вы даете, паразиты: чи его нюхать, чи его исты? Но все же Дерюченко не выдержал: снова перешел на котел. Однако этот человек не способен был наблюдать жизнь в ее динамике, он не обратил внимания на то, что кривая жиров в колонии неуклонно повышается, обладая же слабым политическим развитием, не знал, что количество на известной ступени должно перейти в качество. Этот переход неожиданно обрушился на голову его фамилии. Масло мы вдруг стали получать в таком обилии, что я нашел возможным за истекшие полмесяца выдать его в составе сухого пайка. Жены, бабушки, старшие дочки, тещи и другие персонажи второстепенного значения потащили из кладовой Калины Ивановича в свои квартиры золотистые кубики, вознаграждая себя за долговременное терпение, а Дерюченко не потащил: он неосмотрительно съел причитающиеся ему жиры в неуловимом и непритязательном оформлении колонистского котла. Дерюченко даже побледнел от тоски и упорной неудачи. В полной растерянности он написал заявление о желании получать пищевое довольствие в сухом виде. Его горе было глубоко, и он вызывал всеобщее сочувствие, но и в этом горе он держался, как казак и как мужчина, и не бросил родного украинского языка. В этот момент тема жиров хронологически совпала с неудавшейся попыткой продолжить род Дерюченко. Дерюченко с женой терпеливо дожевывали горестные воспоминания о Тарасе, когда судьба решила восстановить равновесие и принесла Дерюченко давно заслуженную радость: в приказе по колонии было отдано распоряжение выдать сухой паек "за истекшие полмесяца", и в составе сухого пайка было показано снова коровье масло. Счастливый Дерюченко пришел к Калине Ивановичу с кошелкой. Светило солнце, и все живое радовалось. Но это продолжалось недолго. Уже через полчаса Дерюченко прибежал ко мне, расстроенный и оскорбленный до глубины души. Удары судьбы по его крепкой голове сделались уже нестерпимыми, человек сошел с рельсов и колотил колесами по шпалам на чистом русском языке: - Почему не выданы жиры на моего сына? - На какого сына? - спросил я удивленно. - На Тараса. Как "на какого"? Это самоуправство, товарищ заведующий! Полагается выдавать паек на всех членов семьи, и выдавайте. - Но у вас же нет никакого сына Тараса. - Это не ваше дело, есть или нет. Я вам представил удостоверение, что мой сын Тарас родился второго июня, а умер десятого июня, значит, и выдавайте ему жиры за восемь дней... Калина Иванович, специально пришедший наблюдать за тяжбой, взял осторожно Дерюченко за локоть: - Товарищ Дерюченко, какой же адиот такого маленького ребенка кормит маслом? Вы сообразите, разве ребенок может выдержать такую пищу? Я дико посмотрел на них обоих - Калина Иванович, что это вы все сегодня!.. Этот маленький ребенок умер три недели назад... - Ах, да, так он же помер? Так чего ж вам нужно? Ему теперь масло, все равно как покойнику кадило, поможет. Да он же и есть покойник, если можно так выразиться. Дерюченко злой вертелся по комнате и рубил ладонью воздух: - В моем семействе в течение восьми дней был равноправный член, и вы должны выдать. Калина Иванович, с трудом подавляя улыбку, доказывал: - Какой же он равноправный? Это ж только по теории равноправный, а прахтически в нем же ничего нет: чи он был на свете, чи его не было, одна видимость. Но Дерюченко сошел с рельсов, и дальнейшее его движение было беспорядочным и безобразным. Он потерял всякие выражения стиля, и даже все специальные признаки его существа как-то раскрутились и повисли: усы, и шевелюра, и галстук. В таком виде он докатился до завгубнаробразом и произвел на него нежелательное впечатление Завгубнаробразом вызвал меня и сказал: - Приходил ко мне ваш воспитатель с жалобой. Знаете что? Надо таких гнать. Как вы можете держать в колонии такого невыносимого шкурника? Он мне такую чушь молол: какой-то Тарас, масло, черт знает что! - А ведь назначили его вы. - Не может быть... Гоните немедленно! К таким приятным результатам привело взаимно усиленное действие двух тем. Тараса и масла. Дерюченко с женой выехали по той же дороге, что и Родимчик. Я радовался, колонисты радовались, и радовался небольшой клочок украинской природы, расположенный в непосредственной близости к описываемым событиям. Но вместе с радостью напало на меня и беспокойство. Все тот же вопрос - где достать настоящего человека? - сейчас приступил с ножом к горлу, ибо во второй колонии не оставалось ни одного воспитателя. И вот бывает же так: колонии имени Горького определенно везло, - я неожиданно для себя натолкнулся на необходимого для нас настоящего человека. Наткнулся прямо на улице. Он стоял на тротуаре, у витрины отдела снабжения наробраза, и, повернувшись к ней спиной, рассматривал несложные предметы на пыльной, засоренной навозом и соломой улице. Мы с Антоном вытаскивали из склада мешки с крупой; Антон оступился в какую-то ямку и упал. Настоящий человек быстро подбежал к месту катастрофы, и вдвоем с ним мы закончили нагрузку указанного мешка на наш воз. Я поблагодарил незнакомца и обратил внимание на его ловкую фигуру, на умное молодое лицо и на достоинство, с которым он улыбнулся в ответ на мою благодарность. На его голове с уверенной военной бодростью сидела белая кубанка. - Вы, наверное, военный? - спросил я его. - Угадали, - улыбнулся незнакомец. - Кавалерист? - Да. - В таком случае, что вас может интересовать в наробразе? - Меня интересует заведующий. Сказали, что он скоро будет, вот и ожидаю. - Вы хотите получить работу? - Да, мне обещали работу - инструктором физкультуры. - Поговорите сначала со мной. - Хорошо. Мы поговорили. Он взгромоздился на наш воз, и мы поехали домой. Я показал Петру Ивановичу колонию, и к вечеру вопрос о его назначении был решен. Петр Иванович принес в колонию целый комплекс счастливых особенностей. У него было как раз то, что нам нужно, молодость, прекрасная ухватка, чертовская выносливость, серьезность и бодрость, и не было ничего такого, что нам не нужно: никакого намека на педагогические предрассудки, никакой позы по отношению к воспитанникам, никакого семейного шкурничества. А кроме всего прочего, у Петра Ивановича были достоинства и дополнительные: он любил военное дело, умел играть на рояле, обладал небольшим поэтическим даром и физически был очень силен. Под его управлением вторая колония уже на другой день приобрела новый тон. Где шуткой, где приказом, где насмешкой, а где примером Петр Иванович начал сбивать ребят в коммуну. Он принял на веру все мои педагогические установки и до конца никогда ни в чем не усомнился, избавив меня от бесплодных педагогических споров и болтовни. Жизнь наших двух колоний пошла, как хороший, исправный поезд. В персонале я почувствовал непривычную для меня основательность и плотность: Тихон Несторович, Шере и Петр Иванович, как и наши старые ветераны, по-настоящему служили делу. Колонистов к этому времени было до восьмидесяти. Кадры двадцатого и двадцать первого годов сбились в очень дружную группу и неприкрыто командовали в колонии, составляя на каждом шагу для каждого нового лица негнущийся волевой каркас, не подчиниться которому было, пожалуй, невозможно. Впрочем, я почти не наблюдал попыток оказать сопротивление. Колония сильно забирала и раззадоривала новеньких красивым внешним укладом, четкостью и простотой быта, довольно занятным списком разных традиций и обычаев, происхождение которых даже и для стариков не всегда было памятно. Обязанности каждого колониста определялись в требовательных и нелегких выражениях, но все они были строго указаны в нашей конституции, и в колонии почти не оставалось места ни для какого своеволия, ни для каких припадков самодурства. В то же время перед всей колонией всегда стояла не подлежащая никакому сомнению в своей ценности задача: окончить ремонт второй колонии, всем соединиться в одном месте, расширить наше хозяйство. В том, что эта задача для нас обязательна, в том, что мы ее непременно разрешим, сомнений ни у кого не было. Поэтому мы все легко мирились с очень многими недостатками, отказывали себе в лишнем развлечении, в лучшем костюме, в пище, отдавая каждую свободную копейку на свинарню, на семена, на новую жатвенную машину. К нашим небольшим жертвам делу восстановления мы относились так добродушно-спокойно, с такой радостной уверенностью, что я позволял себе прямую буффонаду на общем собрании, когда кто-нибудь из молодых поднимал вопрос: пора уже пошить новые штаны. Я говорил: - Вот окончим вторую колонию, разбогатеем, тогда все пошьем: у колонистов будут бархатные рубашки с серебряным поясом, у девочек шелковые платья и лакированные туфли, каждый отряд будет иметь свой автомобиль и, кроме того, на каждого колониста велосипед. А вся колония будет усажена тысячами кустов роз. Видите? А пока давайте купим на эти триста рублей хорошую симментальскую корову. Колонисты хохотали от души, и после этого для них не такими бедными казались ситцевые заплаты на штанах и промасленные серенькие "чепы". Верхушку колонистского коллектива и в это время еще можно было походя ругать за многие уклонения от идеально-морального пути, но кого же на земном шаре нельзя за это ругать? А в нашем трудном деле эта вертушка показывала себя очень исправным и точно действующим аппаратом. Я в особенности ценил ее за то, что главной тенденцией ее работы как-то незаметно сделалось стремление перестать быть верхушкой, втянуть в себя всю колонистскую массу. В этой верхушке состояли почти все старые наши знакомые: Карабанов, Задоров, Вершнев, Братченко, Волохов, Ветковский, Таранец, Бурун, Гуд, Осадчий, Настя Ночевная; но к последнему времени в эту группу уже вошли новые имена: Опришко, Георгиевский, Волков Жорка и Волков Алешка, Ступицын и Кудлатый. Опришко много усвоил от Антона Братченко: страстность, любовь к лошадям и нечеловеческую работоспособность. Он не был так талантлив в творчестве, не был так ярок, но зато у него были и только ему присущие достоинства: пенистая до краев бодрость, ладность и удачливость движений. Георгиевский в глазах колонистского общества был существом двуликим. С одной стороны, всей его внешностью нас так и подмывало назвать его цыганом. И в смуглом лице, и в черных глазах навыкат, и в сдержанном ленивом юморе, и в плутоватом небрежении к частной собственности действительно было что-то цыганское. Но, с другой стороны, Георгиевский был отпрыском несомненно интеллигентной семьи: начитан, выхолен, по-городскому красив и говорил он с небольшим аристократическим оттенком, немного картавя. Колонисты утверждали, что Георгиевский - сын бывшего иркутского губернатора. Сам Георгиевский отрицал всякую возможность такого позорного происхождения, и в его документах никаких следов проклятия прошлого не было, но я в таких случаях всегда склонен верить колонистам. Во второй колонии он ходил командиром и отличался одной прекрасной чертой: никто так много не возился со своим отрядом, как командир шестого. Георгиевский им и книги читал, и помогал одеваться, и самолично заставлял умываться, и без конца мог убеждать, уговаривать, упрашивать. В совете командиров он всегда представлял идею любви к пацану и заботы о нем. И он мог похвалиться многими достижениями. Ему отдавали самых грязных, сопливых ребят, и через неделю он обращал их в франтов, украшенных прическами и аккуратно идущих по стезям трудовой колонистской жизни. Волковых было в колонии двое: Жорка и Алешка. Между ними не было ни единой общей черты, хотя они и были братья. Жорка начал в колонии плохо: он обнаружил непобедимою лень, несимпатичную болезненность, вздорность характера и скверную мелкую злобность. Он никогда не улыбался, мало говорил, и я даже посчитал, что "это не наш" - убежит. Его возрождение пришло без всякой торжественности и без педагогических усилий. В совете командиров вдруг оказалось, что для работы на копке погреба осталась только одна возможная комбинация: Галатенко и Жорка. Смеялись. - Нарочно таких двух лодырей в кучу не свалишь. Еще больше смеялись, когда кто-то предложил произвести интересный опыт: составить из них сводный отряд и посмотреть, что получится, сколько они накопают. В командиры выбрали все-таки Жорку: Галатенко был еще хуже. Позвали Жорку в совет, и я ему сказал: - Волков, тут такое дело: назначили тебя командиром сводного по копке погреба и дали тебе Галатенко. Так вот мы боимся, что ты с ним не справишься. Жорка подумал и пробурчал: - Справлюсь. На другой день оживленный дежурный колонист прибежал за мной. - Пойдемте, страшно интересно, как Жорка Галатенко муштрует! Только осторожно, а то услышат, ничего не выйдет. За кустами мы прокрались к месту действия. На площадке среди остатков бывшего сада намечен прямоугольник будущего погреба. На одном его конце участок Галатенко, на другом - Жорки. Это сразу бросается в глаза и по расположению сил и по явным различиям в производительности: у Жорки вскопано уже несколько квадратных сажен, у Галатенко - узкая полоска. Но Галатенко не сидит: он неуклюже тыкает толстой ногой в непослушную лопату, копает и часто с усилием поворачивает тяжелую голову к Жорке. Если Жорка не смотрит, Галатенко останавливает работу, но стоит ногой на лопате, готовый при первой тревоге вонзить ее в землю. Видимо, все эти хитрости уже приелись Волкову. Он говорит Галатенко: - Ты думаешь, я буду стоять у тебя над душой и просить? Мне, видишь, некогда с тобой возиться. - А чего ты так стараешься? - бубнит Галатенко. Жорка не отвечает Галатенко и подходит к нему: - Я с тобой не хочу разговаривать, понимаешь? А если ты не выкопаешь от сих пор и до сих пор, я твой обед вылью в помои. - Так тебе и дадут вылить! А что тебе Антон запоет? - Пусть что хочет поет, а я вылью, так и знай. Галатенко пристально смотрит в глаза Жорки и понимает, что Жорка выльет. Галатенко бурчит: - Я ж работаю, чего ты пристал? Его лопата быстрее начинает шевелиться в земле, дежурный сдавливает мой локоть. - Отметь в рапорте, - шепчу я дежурному. Вечером дежурный закончил рапорт: - Прошу обратить внимание на хорошую работу третьего "П" сводного отряда под командой Волкова первого. Карабанов заключил голову Волкова в клещи своей десницы и заржал: - Ого! Цэ не всякому командиру така честь. Жорка гордо улыбнулся. Галатенко от дверей кабинета тоже подарил нам улыбку и прохрипел: - Да, поработали сегодня, до черта поработали! И с тех пор у Жорки как рукой сняло, пошел человек на всех парах к совершенству, и через два месяца совет командиров перебросил его во вторую колонию со специальной целью подтянуть ленивый седьмой отряд. Алешка Волков с первого дня всем понравился. Он некрасив, его лицо покрыто пятнами самого разнообразного оттенка, лоб у Алешки настолько низок, что кажется, будто волосы на голове растут не вверх, а вперед, но Алешка очень умен, прежде всего умен, и это скоро всем бросается в глаза. Не было лучше Алешки командира сводного отряда: он умел прекрасно рассчитать работу, расставить пацанов, найти какие-то новые способы, новые ухватки. Так же умен и Кудлатый, человек с широким, монгольским лицом, кряжистый и прижимистый. Он попал к нам прямо из батраков, но в колонии всегда носил кличку "куркуля"; действительно, если бы не колония, приведшая Кудлатого со временем к партийному билету, был бы Кудлатый кулаком: слишком довлел в нем какой-то желудочный, глубокий хозяйственный инстинкт, любовь к вещам, возам, боронам и лошадям, к навозу и вспаханному полю, ко всякой работе во дворе, в сарае, в амбаре. Кудлатый был непобедимо рассудителен, говорил не спеша, с крепкой основательностью серьезного накопителя и сберегателя. Но, как бывший батрак, он так же спокойно и с такой же здравомыслящей крепкой силой ненавидел кулаков и глубоко был уверен в ценности нашей коммуны, как и всякой коммуны вообще. Кудлатый давно сделался в колонии правой рукой Калины Ивановича, и к концу двадцать третьего года значительная доля нашего хозяйства держалась на нем. Ступицын тоже был хозяин, но совсем иного пошиба. Это был настоящий пролетарий. Он происходил из цеховых города Харькова и мог рассказать, где работали его прадед, дед и отец. Его фамилия давно украшала ряды пролетариев харьковских заводов, а старший брат за 1905 год побывал в ссылке. И по внешнему виду Ступицын хорош. У него тонкие брови и небольшие острые черные глаза. Вокруг рта у Ступицына прекрасный букет подвижных тонких мускулов, лицо его очень богато мимикой, крутыми и занятными переходами. Ступицын представлял у нас одну из важнейших сельскохозяйственных отраслей - свинарню второй колонии, в которой свиное стадо росло с какой-то сказочной быстротой. В свинарне работал специальный отряд-десятый, и командир его - Ступицын. Он умел сделать свой отряд энергичным и мало похожим на классических свинарей: ребята всегда с книжкой, всегда у них в голове рационы, в руках карандаши и блокноты, на дверцах станков надписи, по всем углам свинарни диаграммы и правила, у каждой свиньи паспорт. Чего там только не было, в этой свинарне! Рядом с верхушкой располагались две широкие группы, близкие к ней, ее резерв. С одной стороны - это старые боевые колонисты, прекрасные работники и товарищи, не обладающие, однако, заметными талантами организаторов, люди сильные и спокойные. Это - Приходько, Чобот, Сорока, Леший, Глейзер, Шнайдер, Овчаренко, Корыто, Федоренко и еще многие. С другой стороны - это подрастающие пацаны, действительная смена, уже и теперь часто показывающая зубы будущих организаторов. Они, по возрасту, еще не могут взять в руки бразды правления, да и старшие сидят на местах; а старших они любят и уважают. Но они имеют и много преимуществ; они вкусили колонистскую жизнь в более молодом возрасте, они глубже восприняли ее традиции, сильнее верят в неоспоримую ценность колонии, а самое главное - они грамотнее, живее у них наука. Это частью наши старые знакомцы: Тоська, Шелапутин, Жевелий, Богоявленский, частью новые имена: Лапоть, Шаровский, Романченко, Назаренко, Векслер. Все это будущие командиры и деятели эпохи завоевания Куряжа. И сейчас они уже часто ходят в комсводотрядах. Перечисленные группы колонистов составляли большую часть нашего коллектива. По своему мажорному тону, по своей энергии, по своим знаниям и опыту эти группы были очень сильны, и остальная часть колонистов могла только идти за ними. А остальная часть в глазах самих колонистов делилась на три раздела: "болото", пацаны и "шпана". В "болото" входили колонисты, ничем себя не проявившие, невыразительные, как будто сами не уверенные в том, что они колонисты. Нужно, однако, сказать, что из "болота" то и дело выделялись личности заметные, и вообще "болото" было состоянием временным. До поры до времени оно большею частью состояло из воспитанников второй колонии. Малышей было у нас десятка полтора; в глазах колонистов это было сырье, главная функция которого - учиться вытирать носы. Впрочем, малыши и не стремились к какой-нибудь яркой деятельности и удовлетворялись играми, коньками, лодками, рыбной ловлей, санками и другими мелочами. Я считал, что они делают правильно. В "шпане" было человек пять. Сюда входили Галатенко, Перепелятченко, Евгеньев, Густоиван и еще кто-то. Отнесены они были к "шпане" единодушным решением всего общества, после того как установлено было за каждым из них наличие бьющего в глаза порока: Галатенко - обжора и лодырь, Евгеньев - припадочный, брехливый болтун, Перепелятченко - дохлятина, плакса, попрошайка, Густоиван - юродивый, "психический", творящий молитвы богородице и мечтающий о монастыре. От некоторых пороков представителям "шпаны" со временем удалось избавиться, но это произошло не скоро. Таков был коллектив колонистов к концу двадцать третьего года. С внешней стороны все колонисты были, за немногими исключениями, одинаково подтянуты и щеголяли военной выправкой. У нас уже был великолепный строй, украшенный спереди четырьмя трубачами и восемью барабанами. Было у нас и знамя, прекрасное шелковое, вышитое шелком же, - подарок Наркомпроса Украины в день нашего трехлетия. В дни пролетарских праздников колония с барабанным грохотом вступала в город, поражая горожан и впечатлительных педагогов суровой стройностью, железной дисциплиной и своеобразной фасонной выправкой. Мы приходили на плац всегда позже всех, чтобы никого не ждать, замирали в неподвижном "смирно!", трубачи трубили салют всем трудящимся города, и колонисты поднимали руки. После этого наш строй разбегался в поисках праздничных впечатлений, но на месте колонны замирали: впереди знаменщик и часовые, на месте последнего ряда - маленький флаженер. И это было так внушительно, что никогда никто не решался стать на обозначенное нами место. Одежную бедность мы легко преодолевали благодаря нашей изобретательности и смелости. Мы были решительными противниками ситцевых костюмов, этой возмутительной особенности детских домов. А более дорогих костюмов мы не имели. Не было у нас и новой, красивой обуви. Поэтому на парады мы приходили босиком, но это имело такой вид, как будто это нарочно. Ребята блистали чистыми белыми сорочками. Штаны хорошие, черные, они подвернуты до колен и сияют внизу белыми отворотами чистого белья. И рукава сорочек подняты выше локтя. Получался очень нарядный, веселый строй несколько селянского рисунка. Третьего октября двадцать третьего года такой строй протянулся через плац колонии. К этому дню была закончена сложнейшая операция, длившаяся три недели. На основании постановления объединенного заседания педагогического совета и совета командиров колония имени Горького сосредоточивалась в одном имении, бывшем Трепке, а свое старое имение у Ракитного озера передавала в распоряжение губнаробраза. К третьему октября все было вывезено во вторую колонию: мастерские, сараи, конюшни, кладовые, вещи персонала, столовая, кухня и школа. На утро третьего в колонии оставались только пятьдесят колонистов, я и знамя. В двенадцать часов представитель губнаробраза подписал акт в приеме имения колонии имени Горького и отошел в сторонку. Я скомандовал: - Под знамя, смирно! Колонисты вытянулись в салюте, загремели барабаны, заиграли трубы знаменный марш. Знаменная бригада вынесла из кабинета знамя. Приняв его на правый фланг, мы не стали прощаться со старым местом, хотя вовсе не имели к нему никакой вражды. Просто не любили оглядываться назад. Не оглянулись и тогда, когда колонна колонистов, разрывая тишину полей барабанным треском, прошла мимо Ракитного озера, мимо крепости Андрия Карповича по хуторской улице и спустилась в луговую низину Коломака, направляясь к новому мосту, построенному колонистами. Во дворе второй колонии собрался весь персонал, много селян из Гончаровки, и блестел такой же красотой строй колонистов второй колонии, замерший в салюте горьковскому знамени. Мы вступили в новую эпоху. ЧАСТЬ ВТОРАЯ 1. КУВШИН МОЛОКА Мы перешли во вторую колонию в хороший, теплый, почти летний день. Еще и зелень на деревьях не успела потускнеть, еще травы зеленели в разгаре своей второй молодости, освеженные первыми осенними днями. И вторая колония была в это время, как красавица в тридцать лет: не только для других, а и для себя хороша, счастлива и покойна в своей уверенной прелести. Коломак обвивал ее почти со всех сторон, оставляя небольшой проход для сообщения с Гончаровкой. Над Коломаком щедро нависли шепчущим пологом буйные кроны нашего парка. Много здесь было тенистых и таинственных уголков, где с большим успехом можно было купаться и разводить русалок, и ловить рыбу, а в крайнем случае и посекретничать с подходящим товарищем. Наши главные дома стояли на краю высокого берега, и предприимчивые и бесстыдные пацаны прямо из окон летали в реку, оставив на подоконниках несложные свои одежды. В других местах, там, где расположился старый сад, спуск к реке шел уступами, и самый нижний уступ раньше всех был завоеван Шере. Здесь было всегда просторно и солнечно. Коломак широк и спокоен, но для русалок это место мало соответствовало, как и для рыбной ловли и вообще для поэзии. Вместо поэзии здесь процветали капуста и черная смородина. Колонисты бывали на этом плесе исключительно с деловыми намерениями-то с лопатой, то с сапкой, а иногда вместе с колонистами с трудом пробирались сюда Коршун или Бандитка, вооруженные плугом. В этом же месте находилась и наша пристань - три доски, выдвинутые над волнами Коломака на три метра от берега. Еще дальше, заворачивая к востоку, Коломак, не скупясь, разостлал перед нами несколько гектаров хорошего, жирного луга, обставленного кустарниками и рощицами. Мы спускались на луг прямо из нашего нового сада, и этот зеленый спуск тоже был удивительно приспособлен для особого дела: в часы отдыха так и тянуло посидеть на травке в тени крайних тополей сада и лишний раз полюбоваться и лугом, и рощами, и небом, и крылом Гончаровки на горизонте. Калина Иванович очень любил это место и иногда в воскресный полдень увлекал меня сюда. Я любил поговорить с Калиной Ивановичем о мужиках и о ремонте, о несправедливостях жизни и о нашем будущем. Перед нами был луг, и это обстоятельство иногда сбивало Калину Ивановича с правильного философского пути: - Знаешь, голубе, жизнь, так она вроде бабы: от нее справедливости не ожидай. У кого, понимаешь ты, вуса в гору торчат, так тому и пироги, и вареники, и пляшка, а у кого, понимаешь, и борода не растет, а не то что вуса, так тому, подлая, и воды не вынесет напиться. От как был я в гусарах... Ах, ты, сукин сын, где ж твоя голова задевалася? Чи ты ее з хлибом зъив, чи ты ее забув в поезде? Куды ж ты, паразит, коня пустив, чи тоби повылазыло? Там же капуста посажена! Конец этой речи Калина Иванович произносит, стоя уже далеко от меня и размахивая трубкой. В трехстах метрах от нас темнеет в траве гнедая спина, не видно кругом ни одного "сукина сына". Но Калина Иванович не ошибается в адресе. Луг - это царство Братченко, здесь он всегда незримо присутствует, речь Калины Ивановича, собственно говоря, есть заклинание. Еще две-три коротких формулы, и Братченко материализуется, но в полном согласии со всею спиритической обстановкой он появляется не возле коня, а сзади нас, из сада: - И чего вы репетуете38, Калина Иванович? Дэ в бога заяц, дэ в черта батько? Дэ капуста, а дэ кинь? Начинается специальный спор, из которого даже полный профан в луговом хозяйстве может понять, что здорово уже постарел Калина Иванович, что уже с большим трудом он разбирается в колонийской топографии и действительно забыл, где затерялся луговой клочок капустного поля. Колонисты позволяли Калине Ивановичу стареть спокойно. Сельское хозяйство давно уже нераздельно принадлежало Шере, и Калина Иванович только в порядке придирчивой критики и пытался иногда просунуть старый нос в некоторые сельскохозяйственные щели. Шере умел приветливо холодной шуткой прищемить этот нос, и тогда Калина Иванович сдавался. - Что ж ты поробышь? Када-то и у нас хлиб рожався и немцев немало кормили. Нехай немцы теперь попробують: хисту много, а чи хлиб уродится? Но в общем хозяйстве Калина Иванович все больше и больше приближался к положению английского короля - царствовал, но не правил. Мы все признавали его хозяйственное величие и склонялись перед его сентенциями с почтительностью, но дело делали по-своему. Это даже и не обижало Калину Ивановича, ибо он не отличался болезненным самолюбием и, кроме того, ему дороже всего были собственные сентенции, как для его английского коллеги царственная мишура. По старой традиции. Калина Иванович ездил в город, и выезд его теперь обставлялся некоторой торжественностью. Он всегда был сторонником старинной роскоши, и хлопцы знали его изречение: - У пана фаетон модный, та кинь голодный, а у хозяина воз простецкий, зато кинь молодецкий. Старый воз, напоминавший гробик, колонисты устилали свежим сеном и закрывали чистым рядном. Запрягали лучшего коня и подкатывали к крыльцу Калины Ивановича. Все хозяйственные чины и власти к этому моменту делали, что нужно: у помзавхоза Дениса Кудлатого лежит в кармане список городских операций, кладовщик Алешка Волков запихивает под сено нужные ящички, глечики, веревочки и прочие упаковки. Калина Иванович выдерживает выезд перед крыльцом три-четыре минуты, потом выходит в чистеньком отглаженном плаще, обжигает спичкой наготовленную трубку, оглядывает мельком коня или воз, иногда бросает сквозь зубы, важно: - Сколько раз тоби говорив: не надевай в город таку драну шапку. От народ непонимающий! Пока Денис меняется с товарищами картузами, Калина Иванович взбирается на сиденье и приказывает: - Ну, паняй, што ли. В городе Калина Иванович больше сидит в кабинете какого-нибудь продовольственного магната, задирает голову и старается поддержать честь сильной и богатой державы-колонии имени Горького. Именно поэтому его речи касались больше вопросов широкой политики: - У мужиков все есть. Это я вам говорю определенно. А в это время Денис Кудлатый в чужом картузе плавает и ныряет в хозяйственном море, помещающемся этажом ниже: выписывает ордера, ругается с заведующим и конторщиками, нагружает воз мешками и ящиками, оставляя неприкосновенным место Калины Ивановича, кормит коня и к трем часам вваливается в кабинет, весь в муке и в опилках: - Можно ехать, Калина Иванович. Калина Иванович расцветает дипломатической улыбкой, пожимает руку начальству и деловито спрашивает Дениса: - Ты все нагрузив, как следовает? По приезде в колонию истомленный Калина Иванович отдыхает, а Денис, наскоро съев простывший обед, до позднего вечера носит свою монгольскую физиономию по колонийским хозяйственным путям и хлопочет, как старуха. Кудлатый органически не выносил вида самой малой брошенной ценности; он страдал, если с воза струшивалась солома, если где-то потерялся замок, если двери в коровник висят на одной петле. Денис был скуп на улыбку, но никогда не казался злым, и его приставанья к каждому растратчику хозяйственных ценностей никогда не были утомительно-назойливы, столько в его голосе убедительной солидности и сдержанной воли. Он умел допекать легкомысленных пацанов, полагавших в душевной простоте, что залезть на дерево - самое целесообразное вложение человеческой энергии. Денис одним движением бровей снимал их с дерева и говорил: - Ну, каким местом, собственно говоря, ты paccуждаешь? Тебя женить скоро, а ты на вербе сидишь и штаны рвешь. Пойдем, я тебе выдам другие штаны. - Какие другие? - обливается пацан холодным потом. - Это тебе будет как спецовка, чтобы по деревья?! лазить. Ну, скажи, собственно говоря, чи ты видел где такого человека, чтобы в новых штанах на деревья лазил? Видел ты такого? Денис глубоко был проникнут хозяйственным духом и поэтому не способен был уделить внимание человеческому страданию. Он не мог понять такой простой человеческой психологии: пацан как раз потому и залез на дерево, что находился в состоянии восторга по случаю получения новых штанов. Штаны и дерево были причинно связаны, а Денису казалось, что это вещи несовместимые. Жесткая политика Кудлатого, однако, была необходима, ибо наша бедность требовала свирепой экономии. Поэтому Кудлатый неизменно выдвигался советом командиров на работу помзавхоза, и совет командиров решительно отводил малодушные жалобы пацанов на неправильные якобы репрессии Дениса по отношению к штанам. Карабанов, Белухин, Вершнев, Бурун и другие старики высоко ценили энергию Кудлатого и сами ей беспрекословно подчинялись весной, когда Денис на общем собрании приказывал: - Завтра посдавайте ботинки в кладовку, летом можно и босому ходить. Много поработал Денис в октябре 1923 года. Десять отрядов колонистов с трудом разместились в тех зданиях, которые были приведены в полный порядок. В старом помещичьем дворце, который у нас называли белым домом, расположились спальни и школа, а в большом зале, заменившем веранду, работала столярная. Столовая была опущена в подвальный этаж второго дома, в котором были квартиры сотрудников. Она пропускала не больше тридцати человек одновременно, и поэтому обедали мы в три смены. Сапожная, колесная, швейная мастерские ютились в углах, очень мало похожих на производственные залы. Всем в колонии было тесно - и колонистам и сотрудникам. И как постоянное напоминание о нашем возможном благополучии стоял в новом саду двухэтажный "ампир", издеваясь над нашим воображением просторами высоких комнат, лепными потолками и распластавшейся над садом широкой открытой верандой. Сделать здесь полы, окна, двери, лестницы, отопление, и мы имели бы прекрасные спальни на сто двадцать человек и освободили бы другие помещения для всякой педагогической нужды. Но для такого дела у нас не было шести тысяч рублей, а текущие наши доходы уходили на борьбу с цепкими остатками старой бедности, возвращаться к которой было для нас нестерпимым. На этом фронте наше наступление уничтожило уже "клифты", изодранные картузы, раскладушки-кровати, ватные одеяла эпохи последнего Романова и обмотанные тряпками ноги. Уже и парикмахер стал приезжать к нам два раза в месяц, и хотя он брал за стрижку машинкой десять копеек, а за прическу двадцать, мы могли позволить себе роскошь выращивать на колонийских головах "польки", "политики" и другие плоды европейской культуры. Правда, мебель наша была еще некрашеной, к столу подавались деревянные ложки, белье было в заплатах, но это уже потому, что главные куски наших доходов тратили мы на инвентарь, инструмент и вообще на основной капитал. Шести тысяч рублей у нас не было, и на получение их не имелось никаких надежд. На общих собраниях коммунаров, в совете командиров, просто в беседах старших колонистов и в комсомольских речах, даже в щебете пацанов очень часто можно было услышать название этой суммы, и во всех этих случаях она представлялась абсолютно недостижимой по своей величине. В это время колония имени Горького находилась в ведении Наркомпроса и от него получала небольшие сметные суммы. Что это были за деньги, можно судить хотя бы по тому, что на одежду на одного колониста в год полагалось двадцать восемь рублей. Калина Иванович возмущался: - Хто оно такой разумный, що так ассигнуеть? От бы мене посмотреть на его лицо, какое оно такое, бо прожив, понимаешь ты, шесть десятков, а таких людей в натуре не видав, паразитов! И я таких людей не видел, хотя и бывал в Наркомпросе. Цифра эта не назначалась человеком-организатором, а получалась в результате простого деления стихии беспризорщины на число беспризорных. В красном доме, как запросто мы называли трепкинский "ампир", было убрано, как для бала, но бал откладывался на долгое время, даже первые пары танцоров - плотники - приглашены еще не были. Но при такой печальной конъюнктуре настроение у колонистов было далеко не подавленное. Карабанов относил это обстоятельство к кое-какой чертовщине: - Нам черты наворожуть, ось побачитэ! Нам же везет, бо мы же незаконнорожденные... От побачитэ, не черты, та ще якась нечиста сыла, - може, видьма, а мо-же, ще хто. Такого не може буты, щоб отой дом отаким дурнем стояв перед очима. И поэтому, когда мы получили телеграмму, что шестого октября приезжает в колонию инспектор Укрпомдета Бокова и что надлежит за нею выслать лошадей к харьковскому поезду, в правящих кругах колонии к этому известию отнеслись весьма внимательно, и многие высказывали мысли, имеющие прямое отношение к ремонту красного дома: - Эта старушка шесть тысяч может... - Почему ты знаешь, что она старушка? - В помдетах этих всегда старушки. Калина Иванович сомневался: - От помдета39 ничего не получишь. Это я вже знаю. Будет просить, чи нельзя принять трех хлопцев. И потом баба все-таки: теорехтически женськое равноправие, а прахтически как была бабой, так и осталась... Пятого в ведомстве Антона Братченко мыли парный фаэтон и заплетали гривы Рыжему и Мэри. Столичные гости в колонии бывали редко, и Антон склонен был относиться к ним с большим почетом. Утром шестого я выехал на вокзал, и на козлах сидел сам Братченко. На вокзальной площади, сидя в фаэтоне, мы с Антоном внимательно осматривали всех старушек и вообще женщин наробразовского стиля, выходящих на площадь. Неожиданно услышали вопрос от кого-то, мало для нас подходящего: - Откуда эти лошади? Антон грубовато сказал сквозь зубы; - У нас свои дела. Вон извозчики. - Вы не из колонии имени Горького? Взметнув ногами, Антон совершил на козлах полный оборот вокруг своей оси. Заинтересовался и я. Перед нами стояло существо абсолютно неожиданное - легкое серое пальто в большую клетку, из-под пальто кокетливые шелковые ножки. А лицо холеное, румяное, и ямочки на щеках высокого качества, и блестящие глаза, и тонкие брови. Из-под кружевного дорожного шарфа смотрят на нас ослепительные локоны блондинки. За нею носильщик, и у него в руках пустячный багаж: коробка, саквояж из хорошей кожи. - Вы - товарищ Бокова? - Ну, вот видите, я сразу угадала, что это горьковцы. Антон, наконец, пришел в себя, повертел серьезно головой и заботливо разобрал вожжи. Бокова впорхнула в экипаж, заменив окружавший нас привокзальный воздух каким-то другим газом, ароматным и свежим. Я подальше отодвинулся в угол сиденья и был вообще очень смущен непривычным соседством. Товарищ Бокова всю дорогу щебетала о самых разнообразных вещах. Она много слышала о колонии имени Горького, и ей ужасно захотелось посмотреть, "что за такая колония". - Ах, вы знаете, товарищ Макаренко, у нас так трудно, так трудно с этими ребятами! Мне ужасно их жаль, знаете, так хочется чем-нибудь им помочь. А это ваш воспитанник? Милый какой мальчик. Не скучно вам здесь? В этих детских домах очень скучно, знаете. У нас много говорят о вас. Только говорят, что вы нас не любите. - Кого это? - Нас - дамсоцвос. - Не понимаю. - Говорят, что вы так нас называете: дамский соцвосдамсоцвос. - Вот еще новости! - сказал я. - Никогда я так никого не называл... но... это, конечно, хорошо сказано. Я искренно рассмеялся. Бокова была в восторге от такого удачного названия. - А вы знаете, это немножко верно: в соцвосе много дам. Я тоже такая - дама. Вы от меня ничего такого - ученого - не услышите... Вы довольны? Антон то и дело оглядывался с козел, серьезно вытаращивая большие глаза на непривычного седока. - Он все на меня смотрит! - смеялась Бокова. - Чего он на меня так смотрит? Антон краснел и что-то бурчал, погоняя лошадей. В колонии нас встретили заинтересованные колонисты и Калина Иванович. Семен Карабанов смущенно полез в собственную "потылыцю"40, выражая этим жестом полную растерянность. Задоров прищурил один глаз и улыбался. Я представил Бокову колонистам, и они приветливо потащили ее показывать колонию. Меня дернул за рукав Калина Иванович и спросил: - А чем ее кормить надо? - Ей-богу, не знаю, чем их кормят, - ответил я в тон Калине Ивановичу. - Я думаю так, что для нее надо молока больше. Как ты думаешь, а? - Нет, Калина Иванович, надо что-нибудь посолидней... - Да что ж я сделаю? Разве кабана зарезать? Так Эдуард Николаевич не дасть. Калина Иванович отправился хлопотать о кормлении важной гостьи, а я поспешил к Боковой. Она успела уже хорошо познакомиться с хлопцами и говорила им: - Называйте меня Марией Кондратьевной. - Мария Кондратьевна? От здорово!.. Так от смотрите, Мария Кондратьевна, это у нас оранжерея. Сами делали, тут и я покопал не мало: видите, до сих пор мозоли. Карабанов показывал Марии Кондратьевне свою руку, похожую на лопату. - Это он врет, Мария Кондратьевна, это у него мозоли от весел. Мария Кондратьевна оживленно вертела белокурой красивой головой, на которой уже не было дорожного шарфа, и очень мало интересовалась оранжереей и другими нашими достижениями. Показали Марии Кондратьевне и красный дом. - Отчего же вы его не оканчиваете? - спросила Бокова. - Шесть...тысяч, - сказал Задоров. - А у вас нет денег? Бедненькие! - А у вас есть? - зарычал Семен. - О, так в чем же дело? Знаете что, давайте мы здесь на травке посидим. Мария Кондратьевна грациозно расположилась на травке у самого красного дома. Хлопцы в ярких красах описали ей нашу тесноту и будущие роскошные формы нашей жизни после восстановления красного дома. - Вы понимаете - у нас сейчас восемьдесят колонистов, а то будет сто двадцать. Вы понимаете? Из сада вышел Калина Иванович, и Оля Воронова несла за ним огромный кувшин, две глиняные селянские кружки и половину ржаного хлеба. Мария Кондратьевна ахнула: - Смотрите, какая прелесть, как у вас все прекрасно! Это ваш такой дедушка? Он пасечник, правда? - Нет, я не пасечник, - расцвел в улыбке Калина Иванович, - и никогда не был пасечником, а только это молоко лучше всякого меда. Это вам не какая-нибудь баба делала, а трудовая колония имени Максима Горького. Вы такого молока никогда в жизни не пили: и холодное и солодкое. Мария Кондратьевна захлопала в ладоши и склонилась над кружкой, в которую священнодейственно наливал молоко Калина Иванович. Задоров поспешил использовать этот занимательный момент: - У вас шесть тысяч даром лежат, а у нас дом не ремонтируется. Это, понимаете, несправедливо. Мария Кондратьевна задохнулась от холодного молока и прошептала страдальческим голосом: - Это не молоко, а счастье... Никогда в жизни... - Ну, а шесть тысяч? - нахально улыбался ей в лицо Задоров. - Какой этот мальчик материалист. - Мария Кондратьевна прищурилась. - Вам нужно шесть тысяч? А мне что за это будет? Задоров беспомощно оглянулся и развел руками, готовый предложить в обмен на шесть тысяч все свое богатство. Карабанов долго не думал: - Мы можем вам предложить сколько угодно такого счастья. - Какого, какого счастья? - всеми цветами радуги заблестела Мария Кондратьевна. - Холодного молока. Мария Кондратьевна повалилась грудью на траву и засмеялась в изнеможении. - Нет, вы меня не одурачите вашим молоком. Я вам дам шесть тысяч, только вы должны принять от меня сорок детей... хороших мальчиков, только они теперь знаете, такие... черненькие... Колонисты сделались серьезны. Оля Воронова, как маятником, размахивала кувшином и смотрела в глаза Марии Кондратьевне. - Так отчего же? - сказала она. - Мы возьмем сорок детей. - Поведите меня умыться, и я хочу спать... А шесть тысяч я вам дам. - А вы еще на наших полях не были. - На поля завтра поедем. Хорошо? Мария Кондратьевна прожила у нас три дня. Уже к вечеру первого дня она знала многих колонистов по именам и до глубокой ночи щебетала с ними на скамье в старом саду. Катали они ее и на лодке, и на гигантах, и на качелях, только поля она не успела осмотреть и насилу - насилу нашла время подписать со мною договор. По договору Укрпомдет обязывался перевести нам шесть тысяч на восстановление красного дома, а мы должны были после такого восстановления принять от Укрпомдета сорок беспризорных. От колонии Мария Кондратьевна была в восторге. - У вас рай, - говорила она, - У вас есть прекрасные, как бы это сказать... - Ангелы? - Нет, не ангелы, а так - люди. Я не провожал Марию Кондратьевну. На козлах не сидел Братченко, и гривы у лошадей заплетены не были. На козлах сидел Карабанов, которому Антон почему-то уступил выезд. Карабанов сверкал черными глазами и до отказа напихан был чертячьими улыбками, рассыпая их по всему двору. - Договор подписан, Антон Семенович? - спросил он меня тихо. - Подписан. - Ну и добре. Эх, и прокачу красавицу! Задоров пожимал Марии Кондратьевне руку. - Так вы приезжайте к нам летом. Вы же обещали. - Приеду, приеду, я здесь дачу найму. - Да зачем дачу? К нам... Мария Кондратьевна закивала на все стороны головой и всем подарила по ласковому, улыбающемуся взгляду. Возвратившись с вокзала, Карабанов, распрягая лошадей, был озабочен, и так же озабоченно слушал его Задоров. Я подошел к ним. - Говорил я, что ведьма поможет, так и вышло. - Ну какая же она ведьма? - А вы думаете, ведьма, так обязательно на метле? И с таким носом? Нет. Настоящие ведьмы красивые. 2. ОТЧЕНАШ Бокова не подвела: уже через неделю получили мы перевод на шесть тысяч рублей и Калина Иванович усиленно закряхтел в новой строительной горячке. Закряхтел и четвертый отряд Таранца, которому было дано задание из сырого леса сделать хорошие двери и окна. Калина Иванович поносил какого-то неизвестного человека: - Чтоб ему гроб из сырого леса сделали, када помреть, паразит!.. Наступил последний акт нашей четырехлетней борьбы с трепкинской разрухой; нас всех, от Калины Ивановича до Шурки Жевелия, охватывало желание скорее окончить дом. Нужно было скорее прийти к тому, о чем мечтали так долго и упорно. Начали нас раздражать известковые ямы, заросли бурьяна, нескладные дорожки в парке, кирпичные осколки и строительные отбросы по всему двору. А нас было только восемьдесят человек. Воскресные советы командиров терпеливо отжимали у Шере два-три сводных отряда для приведения в порядок нашей территории. Часто на Шере и сердились: - И честное слово, это уже чересчур! У вас же нечего делать, все под шнурок сделано. Шере спокойно доставал измятый блокнот и негромко докладывал, что у него, напротив, все запущено, пропасть всякой работы, и если он дает два отряда для двора, так это только потому, что он вполне признает необходимость и такой работы, иначе он никогда бы не дал, а поставил бы эти отряды на сортировку пшеницы или на ремонт парников. Командиры недовольно бурчат, с трудом помещая в своих душах противоречивые переживания: и злость на неуступчивость Шере, и восхищение его твердой линией. Шере в это время заканчивал организацию шестиполья. Мы все вдруг заметили, как выросло наше сельское хозяйство. Среди колонистов появились люди, преданные этому делу, как своему будущему, и среди них особенно выделялась Оля Воронова. Если увлекались землей Карабанов, Волохов, Бурун, Осадчий, то это было увлечение почти эстетического порядка. Они влюбились в сельскохозяйственную работу, влюбились без всякой мысли о собственной пользе, вошли в нее, не оглядываясь назад и не связывая ее ни с собственным будущим, ни с другими своими вкусами. Они просто жили и наслаждались прекрасной жизнью, умели оценить каждый пережитый в работе и в напряжении день и завтрашнего дня ожидали, как праздника. Они были уверены, что все эти дни приведут их к новым и богатым удачам, а что это такое будет, об этом они не думали. Правда, все они готовились на рабфак, но и с этим делом они не связывали никакой точной мечты и даже не знали, в какой рабфак они хотели бы поступить. Были и другие колонисты, любящие сельское хозяйство, но они стояли на более практической позиции. Такие, как Опришко и Федоренко, учиться в школе не хотели, никаких особенных претензий вообще не предъявляли к жизни и с добродушной скромностью полагали, что завести свое хозяйство на земле, оборудоваться хорошей хатой, конем и женой, летом работать "от зари до зари", к осени все по-хозяйски собрать и сложить, а зимой спокойно есть вареники и борщи, ватрушки и сало, отгуливая два раза в месяц на собственных и соседских родинах, свадьбах, именинах и заручинах41 - прекрасное будущее для человека. Оля Воронова была на особом пути. Она смотрела на наши и соседские поля задумчивым или встревоженным глазом комсомолки, для нее на полях росли не только вареники, но и проблемы. Наши шестьдесят десятин, над которыми так упорно работал Шере, ни для него, ни для его учеников не заслонили мечты о большом хозяйстве, с трактором, с "гонами" в километр длиной. Шере умел поговорить с колонистами на эту тему, и у него составилась группа постоянных слушателей. Кроме колонистов, в этой группе постоянно присутствовали Спиридон, комсомольский секретарь из Гончаровки, и Павел Павлович. Павлу Павловичу Николаенко было уже двадцать шесть лет, но он еще не был женат, по деревенской мерке считался старым холостяком. Его отец, старый Николаенко, на наших глазах выбивался в крепкого хозяина-кулака, потихоньку используя бродячих мальчишек-батраков, но в то же время прикидывался убежденным незаможником. Может быть, поэтому Павел Павлович не любил отцовского очага, а толкался больше в колонии, нанимаясь у Шере для выполнения более тонких работ с пропашными, выступая перед колонистами почти в роли инструктора. Павел Павлович был человек начитанный и умел внимательно и вдумчиво слушать Шере. И Павел Павлович и Спиридон то и дело поворачивали беседу на крестьянские темы: большое хозяйство они иначе не представляли себе, как хозяйство крестьянское. Карие глаза Оли Вороновой пристально присматривались к ним и сочувственно теплели, когда Павел Павлович негромко говорил: - Я так считаю: сколько кругом работает народу, а без толку. А чтоб с толком работали - надо учить. А кто научит? Мужик? Ну его к черту, его учить трудно. Вот Эдуард Николаевич все подсчитали и рассказали. Это верно. Так работать же надо! А этот черт работать так не будет. Ему дай свое... - Колонисты же работают? - осторожно говорит Спиридон, человек с большим и умным ртом. - Колонисты, - улыбается грустно Павел Павлович, - это же, понимаешь, совсем не то. Оля тоже улыбается, складывает руки, как будто собирается раздавить орех, и вдруг задорно перебрасывает взгляд на верхушки тополей. Золотистые косы Ольги сваливаются с плеч, а за косами опускается вниз и внимательный серый глаз Павла Павловича. - Колонисты не собираются хозяйничать на земле и работают, а мужики всю жизнь на земле, и дети у них, и все... - Ну, так что? - не понимает Спиридон. - Понятно что! - удивленно говорит Оля. - Мужики должны еще лучше работать в коммуне. - Как же это должны? - ласково спрашивает Павел Павлович. Оля смотрит сердито в глаза Павла Павловича, и он на минуту забывает о ее косах, а видит только этот сердитый, почти не девичий глаз. - Должны! Ты понимаешь, что значит "должны"? Это тебе, как дважды два - четыре. Разговор этот слушают Карабанов и Бурун. Для них тема имеет академическое значение, как и всякий разговор о "граках", с которыми они порвали навсегда. Но Карабанова увлекает острота положения, и он не может отказаться от интересной гимнастики: - Ольга правильно говорит: должны - значит, нужно взять и заставить... - Как же ты их заставишь? - спрашивает Павел Павлович. - Как попало! - загорается Семен. - Как людей заставляют? Силой. Давай сейчас мне всех твоих граков, через неделю у меня будут работать, как тепленькие, а через две недели благодарить будут. - Какая ж у тебя сила? Мордобой? - прищуривается Павел Павлович. Семен со смехом укладывается на скамью, а Бурун сдержанно-презрительно поясняет: - Мордобой - это чепуха! Настоящая сила - револьвер. Оля медленно поворачивает к нему лицо и терпеливо поучает: - Как ты не понимаешь, если люди должны что-нибудь сделать, так они и без твоего револьвера сделают. Сами сделают. Им нужно только рассказать как следует, растолковать. Семен, пораженный, подымает со скамьи вытаращенное лицо: - Э-э, Олечко, цэ вы кудысь за той, заблудылысь. Растолковать... ты чуешь, Бурун? Ха? Що ты ему растолкуешь, коли вин хоче куркулем буты? - Кто хочет куркулем? - Ольга возмущенно расширяет глаза. - Как кто? Та все. Все до одного. Ось и Спиридон, и Павло Павлович... Павел Павлович улыбается. Спиридон ошеломлен неожиданным нападением и может только сказать: - Ну, дывысь ты! - От и дывысь! Вин комсомолець тилько тому, що земли нэма. А дай ему зараз двадцать десятин и коровку, и овечку, и коня доброго, так и кончено. Сядэ тоби ж, Олечко, на шию и поидэ. Бурун хохочет и подтверждает авторитетно: - Поедет. И Павло поедет. - Та пошли вы к черту, сволочи! - оскорбляется, наконец, Спиридон и краснеет, сжимая кулаки. Семен ходит вокруг садовой скамейки и высоко подымает то одну, то другую ногу, изображая высшую степень восторга. Трудно разобрать, серьезно он говорит или дразнит деревенских людей. Против скамейки на травке сидит Силантий Семенович Отченаш. Голова у него, "как пивной котел", морда красная, стриженый бесцветный ус, а на голове ни одной волосинки. Такие, люди редко у нас теперь попадаются. А раньше много их бродиго по Руси - философов, понимающих толк и в правде человеческой, и в казенном вине. - Семен это правильно здесь говорит. Мужик - он не понимает компании, как говорится. Ему если, здесь это, конь, так и лошонка захочется, - два коня это чтоб было, и больше никаких данных. Видишь, какая история. Отченаш жестикулирует отставленным от кулака большим корявым пальцем и умно щурит белобрысые глазки. - Так что же, кони человеком правят, что ли? - сердито спрашивает Спиридон. - Здесь это, правильно: кони правят, вот какая история. Кони и коровы, смотри ты. А если он выскочит без всяких, так только сторожем на баштан годится. Видишь, какая история. Силантия все полюбили в коммуне. С большой симпатией относится к нему и Оля Воронова. И сейчас она близко, ласково наклоняется к Силантию, а он, как к солнцу, обращает к ней широкое улыбающееся лицо. - Ну что, красавица? - Ты, Силантий, по-старому смотришь. По-старому. А кругом тебя новое. Силантий Семенович Отченаш пришел к нам неизвестно откуда. Просто пришел из мирового пространства, не связанный никакими условностями и вещами. Принес с собой на плечах холщовую рубаху, на босых ногах дырявые древние штамы - и все. А в руках даже и палки не было. Чем-то особенным этот свободный человек понравился колонистам, и они с большим воодушевлением втащили его в мой кабинет. - Антон Семенович, смотрите, какой человек пришел! Силантий с интересом смотрел на меня и улыбался пацанам, как старый знакомый: - Это что же, как говорится, ваш начальнак будет? И мне он сразу понравился. - Вы по делу к нам? Силантий расправил что-то на своей физиономии, и она сразу сделалась деловой и внушающей доверие. - Видишь, какая, здесь это, история. Я человек рабочий, а у тебя работа есть, и накаких больше данных... - А что вы умеете делать? - Да как это говорится: если капитала здесь нету, так человев все может делать. Он вдруг открыто и весело рассмеялся. Рассмеялись и пацаны, глядя на него, рассмеялся и я. И для всех было ясно: были большае основания именно смеяться. - И вы все умеете делать? - Да, почитай, что все... видишь, какая история, - уже несколько смущенно заявил Силантий. - А что же все-таки... Силантий начал загибать пальцы: - И пахать, и скородить42, это, и за конями ходить, и за всяким, здесь это, животным, и, как это гжворится, по хозяйству: по плотницкому, и по кузнецкому, и по печному делу. И магяр, значит, и пж сапожному делу могу. Ежели это самое, как говорится, хату построить - сумею, и кабана, здесь это, зарезать тоже. Вот только детей крестить не умею, не приходалось. Он вдруг сеова громко рассмеялся, утирая слезы на глазах, - так ему было смешно. - Не приходилось? Да ну? - Не звали ни разу, видишь, какая история. Ребята искренно заливались, и Тоська Соловьев пищал, подымаясь к Силантию на цыпочках: - Почему не звали, почему не звали? Силантай сделался серьезен и, как хороший учитель, начал разъяснять Тоське: - Здесь это, думаешь, такая, брат, история: как кого крестить, думаю, вот меня позовут. А смотришь, найдется и побогаче меня, и больше никаких данных. - Документы у вас есть? - спросил я Силантия. - Был документ, недавно еще был, здесь это, документ. Так видишь, какая история: карманов у меня нету, потерялся, зонимаешь. Да зачем тебе документ, когда я сам здесь налицо, видишь это, как живой, перед тобою стою? - Где ж вы работали раньше? - Да где? У людей, видишь этж, работал. У разных людей. И у хороших, и у сволочей, у разных, видишь, какая история. Прямо говорю, чего ж тут скрывать: у разных людей. - Скажите правду: красть приходилось? - Здесь это, прямо скажу тебе: не приходилось, понимаешь, красть. Что не приходилось, здесь это, так и вправду не приходилось. Такая, видишь, история. Силантий смущенно глядел на меня. Кажется, он думал, что для меня другой ответ был бы приятнее. Силантий остался у нас работать. Мы пробовали назначить его в помощь Шере по животноводству, но из такой регламентации ничего не вышло. Силантий не признавал никаких ограничений в человеческой деятельности: почему это одно ему можно делать, а другое нельзя? И поэтому он у нас делал все, что находил нужным и когда находил нужным. На всяких начальников он смотрел с улыбкой, и приказания пролетали мимо его ушей, как речь на чужом языке. Он успевал в течение дня поработать и в конюшне, и в поле, и на свинарнике, и на дворе, и в кузнице, и на заседании педагогического совета и совета командиров. У него был исключительный талант верхним чутьем определить самое опасное место в колонии и немедленно оказываться на этом месте в роли ответственного лица. Не признавая института приказания, он всегда готов был отвечать за свою работу, и его всегда можно было поносить и ругать за ошибки и неудачи. В таких случаях он почесывал лысину и разводил руками: - Здесь это, как говорится, действительно напутали, видишь, какая история. Силантий Семенович Отченаш с первого дня с головою влез в комсомольские планы и непременно разглагольствовал на комсомольских общих собраниях и заседаниях бюро. Но было и так: пришел он ко мне уверенно злой и, размахивая своим пальцем, возмущался; - Здесь это, прихожу к ним... - К кому это? - Да, видишь, к комсомольцам этим, - не пускают, как говорится: закрытое, видишь это, заседание. Я им говорю по-хорошему: здесь это, молокососы, от меня закроешься, так и сдохнешь, говорю, зеленым. Дураком, здесь это был, дураком и закопают, и больше никаких данных. - Ну и что ж? - Да видишь, какая история: не понимают, что ли, или, здесь это, пьяные они, как говорится, так и не пьяные. Я им толкую: от кого тебе нужно закрываться? От Луки, от этого Софрона, от Мусия, здесь это, правильно. А как же ты меня не пускаешь, - не узнал, как говорится, а то, может, сдурел? Так видишь, какая история: не слушает даже, хохочет, как это говорится, как малые ребята. Им дело, а они насмешки, и больше никаких данных. Вместе с комсомолом принимал Силантий участие и в школьных делах. Комсомольский регулярный режим прежде всего поднял на ноги нашу школу. До того времени она влачила довольно жалкое существование, не будучи в силах преодолеть отвращение к учебе многих колонистов. Это, пожалуй, понятно. Первые горьковские дни были днями отдыха после тяжелых беспризорных переживаний. В эти дни укрепились нервы колонистов под тенью непрезентабельной мечты о карьерах сапожников и столяров. Великолепное шествие нашего коллектива и победные фанфары на берегах Коломака сильно подняли мнение колонистов о себе. Почти без труда нам удалось вместо скромных сапожницких идеалов поставить впереди волнующие и красивые знаки: РАБФАК В то время слово "рабфак" обозначало совсем не то, что сейчас обозначает. Теперь это простое название скромного учебного заведения. Тогда это было знамя освобождения рабочей молодежи от темноты и невежества. Тогда это было страшно яркое утверждение непривычных человеческих прав на знание, и тогда мы все относились к рабфаку, честное слово, с некоторым даже умилением. Это все было у нас практической линией: к осени 1923 года почти всех колонистов обуяло стремление на рабфак. Оно просочилось в колонии незаметно, еще в 1921 году, когда уговорили наши воспитательницы ехать на рабфак незадачливую Раису. Много рабфаковцев из молодежи паровозного завода приходило к нам в гости. Колонисты с завистью слушали их рассказы о героических днях первых рабочих факультетов, и эта зависть помогала им теплее принимать нашу агитацию. Мы настойчиво призывали колонистов к школе и к знанию и о рабфаке говорили им как о самом прекрасном человеческом пути. Но поступление на рабфак в глазах колонистов было связано с непереносимо трудным экзаменом, который, по словам очевидцев, выдерживали только люди исключительно гениальные. Для нас было очень нелегко убедить колонистов, что и в нашей школе к этому страшному испытанию подготовиться можно. Многие колонисты были уже и готовы к поступлению на рабфак, но их разбирал безотчетный страх, и они решили остаться еще на год в колонии, чтобы подготовиться наверняка. Так было у Буруна, Карабанова, Вершнева, Задорова. Особенно поражал нас учебной страстью Бурун. В редких случаях его нужно было поощрять. С молчаливым упорством он осиливал не только премудрости арифметики и грамматики, но и свои сравнительно слабые способности. Самый несложный пустяк, грамматическое правило, отдельный тип арифметической задачи он преодолевал с большим напряжением, надувался, пыхтел, потел, но никогда не злился и не сомневался в успехе. Он обладал замечательно счастливым заблуждением: он был глубоко уверен, что наука на самом деле такая трудная и головоломная вещь, что без чрезмерных усилий ее одолеть невозможно. Самым чудесным образом он отказывался замечать, что другим те же самые премудрости даются шутя, что Задоров не тратит на учебу ни одной лишней минуты сверх обычных школьных часов, что Карабанов даже и на уроках мечтает о вещах посторонних и переживает в своей душе какую-нибудь колонийскую мелочь, а не задачу или упражнение. И, наконец, наступило такое время, когда Бурун оказался впереди товарищей, когда их талантливо схваченные огоньки знания сделались чересчур скромными по сравнению с солидной эрудицией Буруна. Полной противоположностью Буруну была Маруся Левченко. Она принесла в колонию невыносимо вздорный характер, крикливую истеричность, подозрительность и плаксивость. Много мы перемучились с нею. С пьяной бесшабашностью и больным размахом она могла в течение одной минуты вдребезги разнести самые лучшие вещи: дружбу, удачу, хороший день, тихий, ясный вечер, лучшие мечты и самые радужные надежды. Было много случаев, когда казалось, что остается только одно: брать ведрами холодную воду и безжалостно поливать это невыносимое существо, вечно горящее глупым, бестолковым пожаром. Настойчивые, далеко не нежные, а иногда и довольно жесткие сопротивления коллектива приучили Марусю сдерживаться, но тогда она стала с таким же больным упрямством куражиться и издеваться над самой собой. Маруся обладала счастливой памятью, была умница и собой исключительно хороша: на смуглом лице глубокий румянец, большие черные глаза всегда играли огнями и молниями, а над ними с побеждающей неожиданностью - спокойный, чистый, умный лоб. Но Маруся была уверена, что она безобразна, что она похожа "на арапку", что она ничего не понимает и никогда не поймет. На самое пустячное упражнение она набрасывалась с давно заготовленной злостью: - Все равно ничего не выйдет! Пристали ко мне - учись! Учите ваших Бурунов. Пойду в прислуги. И зачем меня мучить, если я ни к черту не гожусь? Наталья Марковна Осипова, человек сентиментальный, с ангельскими глазами и с таким же невыносимо ангельским характером, просто плакала после занятий с Марусей. - Я ее люблю, я хочу ее научить, а она меня посылает к черту и говорит, что я нахально к ней пристаю. Что мне делать? Я перевел Марусю в группу Екатерины Григорьевны и боялся последствий этой меры. Екатерина Григорьевна подходила к человеку с простым и искренним требованием. Через три дня после начала занятий Екатерина Григорьевна привела Марусю ко мне, закрыла двери, усадила дрожащую от злобы свою ученицу на стул и сказала: - Антон Семенович! Вот Маруся. Решайте сейчас, что с ней делать. Как раз мельнику нужна прислуга. Маруся думает, что из нее только прислуга может выйти. Давайте отпустим ее к мельнику. А есть и другой исход: я ручаюсь, что к следующей осени я приготовлю ее на рабфак, у нее большие способности. - Конечно, на рабфак, - сказал я. Маруся сидела на стуле и ненавидящим взглядом следила за спокойным лицом Екатерины Григорьевны. - Но я не могу допустить, чтобы она оскорбляла меня во время занятий. Я тоже трудящийся человек, и меня нельзя оскорблять. Если она еще один раз скажет слово "черт" или назовет идиоткой, я заниматься с нею не буду. Я понимаю ход Екатерины Григорьевны; но уже все ходы были перепробованы с Марусей, и мое педагогическое творчество не пылало теперь никаким воодушевлением. Я посмотрел устало на Марусю и сказал без всякой фальши: - Ничего не выйдет. И черт будет, и дура, и идиотка. Маруся не уважает людей, и это так скоро не пройдет... - Я уважаю людей, - перебила меня Маруся. - Нет, ты никого не уважаешь. Но что же делать? Она наша воспитанница. Я считаю так, Екатерина Григорьевна: вы взрослый, умный и опытный человек, а Маруся девочка с плохим характером. Давайте не будем на нее обижаться. Дадим ей право: пусть она называет вас идиоткой и даже сволочью, - ведь и такое бывало, - а вы не обижайтесь. Это пройдет. Согласны? Екатерина Григорьевна, улыбаясь, посмотрела на Марусю и сказала просто: - Хорошо. Это верно. Согласна. Марусины черные очи глянули в упор на меня и заблестели слезами обиды; она вдруг закрыла лицо косынкой и с плачем выбежала из комнаты. Через неделю я спросил Екатерину Григорьевну: - Как Маруся? - Ничего. Молчит и на вас очень сердита. А на другой день поздно вечером пришел ко мне Силантий с Марусей и сказал; - Насилу, это, привел к тебе, как говорится. Маруся, видишь, очень на тебя обижается, Антон Семенович. Поговори, здесь это, с нею. Он скромно отошел в сторону. Маруся опустила лицо. - Ничего мне говорить не нужно. Если меня считают сумасшедшей, что ж, пускай считают. - За что ты на меня обижаешься? - Не считайте меня сумасшедшей. - Я тебя и не считаю. - А зачем вы сказали Екатерине Григорьевне? - Да, это я ошибся. Я думал, что ты будешь ее ругать всякими словами. Маруся улыбнулась: - А я ж не ругаю. - А, ты не ругаешь? Значит, я ошибся. Мне почему-то показалось. Прекрасное лицо Маруси засветилось осторожной, недоверчивой радостью: - Вот так вы всегда: нападаете на человека... Силантий выступил вперед и зажестикулировал шапкой: - Что же ты к человеку придираешься? Вас это, как говорится, сколько, а он один! Ну, ошибся малость, а ты, здесь это, обижаться тебе не нужно. Маруся весело и быстро глянула в лицо Силантия и звонко сказала: - Ты, Силантий, болван, хоть и старый. И выбежала из кабинета. Силантий развел шапкой и сказал: - Видишь, какая, здесь это, история. И вдруг хлопнул шапкой по колену и захохотал: - Ах, и история ж, будь ты неладна!.. 3. ДОМИНАНТЫ Не успели столяры закрыть окна красного дома, налетела на нас зима. Зима в этом году упала симпатичная: пушистая, с милым характером, без гнилых оттепелей, без изуверских морозов Кудлатый три дня возился с раздачей колонистам зимней одежды. Конюхам и свинарям дал Кудлатый валенки, остальным колонистам - ботинки, не блиставшие новизной и фасоном, но обладавшие многими другими достоинствами: добротностью материала, красивыми заплатами, завидной вместимостью, так что и две пары портянок находили для себя место. Мы тогда еще не знали, что такое пальто, а носили вместо пальто полужилеты-полупиджаки, стеганные на вате, с ватными рукавами, - наследие империалистической войны, которые николаевская солдатня остроумно называла "куфайками". На некоторых головах появились шапки, от которых тоже попахивало царским интендатством, но большинству колонистов пришлось и зимой носить бумажные картузы. Сильнее отеплить организмы колонистов мы в то время еще не могли. Штаны и рубашки и на зиму остались те же: из легкой бумажной материи. Поэтому зимой в движениях колонистов наблюдалась некоторая излишняя легкость, позволявшая им даже в самые сильные морозы переноситься с места на место с быстротой метеоров. Хороши зимние вечера в колонии. В пять часов работы окончены, до ужина еще три часа. Кое-где зажгли керосиновые лампочки но не они приносят истинное оживление и уют. По спальням и классам начинается топка печей. Возле каждой печи две кучи: кучка дров и кучка колонистов, и те и другие собрались сюда не столько для дела отопления, сколько для дружеских вечерних бесед. Дрова начинают первые, по мере того как проворные руки пацана подкладывают их в печку. Они рассказывают сложную историю, полную занятных приключений и смеха, выстрелов, погони, мальчишеской бодрости и победных торжеств. Пацаны с трудом разбирают их болтовню, так как рассказчики перебивают друг друга и все куда-то спешат, но смысл рассказа понятен и забирает за душу: на свете жить интересно и весело. А когда замирает трескотня дров, рассказчики укладываются в горячий отдых, только шепчут о чем-то усталыми языками, - начинают свои рассказы колонисты. В одной из групп Ветковский. Он старый рассказчик в колонии, и у него всегда есть слушатели. - Много есть на свете хорошего. Мы здесь сидим и ничего не видим, а есть на свете такие пацаны, которые ничего не пропустят. Недавно я одного встретил. Был он аж на Каспийском море и по Кавказу гулял. Там такое ущелье есть, и есть скала, так и называется "Пронеси, господи". Потому что другой дороги нет, одна, понимаешь, дорога - мимо этой самой скалы. Один пройдет, а другому не удается: все время камни валятся. Хорошо, если не придется по кумполу, а если стукнет, летит человек прямо в пропасть, никто его не найдет. Задоров стоит рядом и слушает внимательно и так же внимательно вглядывается в синие глаза Ветковского. - Костя, а ты бы отправился попробовать, может тебя "господи" и пронесет? Ребята поворачивают к Задорову головы, озаренные красным заревом печки. Костя недовольно вздыхает: - Ты не понимаешь, Шурка, в чем дело. Посмотреть все интересно. Вот пацан был там... Задоров открывает свою обычную ехидно-неотразимую улыбку и говорит Косте: - Я вот этого самого пацана о другом спросил бы... Пора трубу закрывать, ребята. - О чем спросил бы? - задумчиво говорит Ветковский. Задоров наблюдает за шустрым мальчиком, гремящим вверху заслонками. - Я у него спросил бы таблицу умножения. Ведь, дрянь, бродит по свету дармоедом и растет неучем, наверное, и читать не умеет. Пронеси, господи? Таких болванов действительно нужно по башкам колотить. Для них эта самая скала нарочно поставлена! Ребята смеются, и кто-то советует: - Нет, Костя, ты уж с нами поживи. Какой же ты болван? У другой печки сидит на полу, расставил колени и блестит лысиной Силантий и рассказывает что-то длинное: - ...Мы думали все, как говорится, благополучно. А он, подлец такой, плакал же и целовался, паскуда, а как пришел в свой кабинет, так и нагадил, понимаешь. Взял, здесь это, холуя и в город пустил. Видишь, какая история. На утречко, здесь это, смотрим: жандармы верхом. И люди говорят: пороться нам назначено. А я с братом, как говорится, не любили, здесь это, чтобы нам штаны снимали, и больше никаких данных. Так девки ж моей жалко, видишь, какая история? Ну, думаю, здесь это, девки не тронут... Сзади Силантия установлены на полу валенки Калины Ивановича, а выше дымится его трубка. Дым от трубки крутым коленом спускается к печке, бурлит двумя рукавами по ушам круглоголового пацана и жадно включается в горячую печную тягу. Калина Иванович подмигивает мне одним глазом и перебивает Силантия: - Хэ-хэ-хэ! Ты, Силантий, прямо говори, - погладили тебя эти паразиты по тому месту, откуда ноги растут, чи не погладили? Силантий задирает голову, почти опрокидывается навзничь и заливается смехом: - Здесь это, погладили, как говорится, Калина Иванович, это ты верно сказал... Из-за девки, будь она неладна. И у других печей журчащие ручейки повестей, и в классах, и по квартирам. У Лидочки наверняка сидят Вершнев и Карабанов. Лидочка угощает их чаем с вареньем. Чай не мешает Вершневу злиться на Семена: - Ну, х-хорошо, вчера з-зубоскалил, сегодя з-зубоскалил, а надо же к-к-когда-нибудь и з-з-задуматься... - Да о чем тебе думать? Чи у тебя жена, чи волы, чи в коморе богато? О чем тебе думать? Живи, тай годи! - О жизни надо думать, ч-ч-чудак к-к-какой. - Дурень ты, Колька, ей-ей, дурень! По-твоему думать, так нужно систы в кресло, очи вытрищить и ото... заходытысь думать. У кого голова есть, так тому и так думается. А такому, як ты, само собою нужно чогось поисты такого, щоб думалось... - Ну, зачем вы обижаете Николая? - говорит Лидочка. - Пусть человек думает, он до чего-нибудь и додумается. - Хто? Колька додумается? Да никогда в жизни! Колька - знаете, кто такой? Колька ж Иисусик. Вин же "правды шукае". Вы бачилы такого дурня? Ему правда нужна! Он правдою будет чоботы мазать. От Лидочки Семен и Колька выходят прежними друзьями, только Семен орет песню на всю колонию, а Николай в это время нежно его обнял и уговаривает: - Р-раз р-революция, понимаешь, так д-должно быть все правильно. И в моей скромной квартире гости. Я теперь живу с матерью, глубокой старушкой, жизнь которой тихонько струится в последних вечерних плесах, укрытых прозрачными, спокойными туманами. Мать мою все колонисты называют бабушкой. У бабушки сидит Шурка Жевелий, младший брат и без того маленького Митьки Жевелия. Шурка ужасно востроносый. Живет он в колонии давно, но как-то не растет, а больше заостряется в нескольких направлениях: нос у него острый, острые уши, острый подбородок и взгляд тоже острый. У Шурки всегда имеются отхожие промыслы. Где-нибудь за захолустным кустом в саду у него дощатая загородка, и там живет пара кроликов, а в подвале кочегарки он пристроил вороненка. Комсомольцы на общем собрании иногда обвиняют Шурку в том, что все его хозяйство назначается будто бы для спекуляции и вообще носит частный характер, но Шурка деятельно защищается и грубовато требует: - А ну, докажи, кому я что продавал? Ты видел, когда продавал? - А откуда у тебя деньги? - Какие деньги? - А за какие деньги ты вчера покупал конфеты? - Смотри ты, деньги! Бабушка дала десять копеек. Против бабушки в общем собрании не спорят. Возле бабушки всегда вертится несколько пацанов. Они иногда по ее просьбе исполняют небольшие поручения в Гончаровке, но стараются это делать так, чтобы я не видел. А когда наверное известно, что я занят и скоро в квартире меня ожидать нельзя, у бабушки за столом сидят двое-трое и пьют чай или ликвидируют какой-нибудь компот, который бабушка варила для меня, но который мне съесть было некогда. По стариковской никчемной памяти бабушка даже имен всех своих друзей не знала, но Шурку отличала от других, потому что Шурка старожил в колонии и потому что он самый энергичный и разговорчивый. Сегодня Шурка пришел к бабушке по особым и важным причинам. - Здравствуйте. - Здравствуй, Шура. Что это тебя так долго не видно было? Болен был, что ли? Шурка усаживается на табурет и хлопает козырьком когда-то белой фуражки по ситцевому новому колену. На голове у Шурки топорщатся острые, после давней машинки, белобрысые волосы. Шурка задирает нос и рассматривает невысокий потолок. - Нет, я не был болен. А у меня кролик заболел. Бабушка сидит на кровати и роется в своем основном богатстве - в деревянной коробке, в которой лоскутики, нитки, клубочки - старые запасы бабушкины. - Кролик заболел? Бедный! Как же ты? - Ничего не поделаешь, - говорит Шурка серьезно, с большим трудом удерживая волнение в правом прищуренном глазу. - А полечить если? - смотрит на Шурку бабушка. - Полечить нечем, - шепчет Шурка. - Лекарство нужно какое? - Если бы пшена достать... полстакана пшена и все. - Хочешь, Шура, чаю? - спрашивает бабушка. - Смотри, там чайник на плите, а вон стаканы. И мне налей. Шурка осторожно укладывает фуражку на табуретку и неловко возится у высокой плиты. А бабушка с трудом подымается на цыпочки и достает с полки розовый мешочек, в котором хранится у нее пшено. Самая веселая и самая крикливая компания собирается в колесном сарайчике Козыря. Козырь здесь и спит. В углу сарайчика низенькая самоделковая печка, на печке чайник. В другом углу раскладушка, покрытая пестрым одеялом. Сам Козырь сидит на кровати, а гости - на чурбачках, на производственном оборудовании, на горках ободьев. Все настойчиво стараются вырвать из души Козыря обильные запасы религиозного опиума, которые он накопил за свою жизнь. Козырь печально улыбается: - Нехорошо, детки, нехорошо, господи, прости. Разгневается господь... Но пока собрался господь разгневаться, разгневался Калина Иванович. Он из темного просвета дверей выступает на свет и размахивает трубкой: - Это что ж вы такое над старым производите? Какое тебе дело до Иисуса Христа, скажи мне, пожалуйста? Я тебя как захвачу отседова, так не только Христу, а и Николаю-угоднику молебны будешь служить! Ежели вас советская власть ослобонила от богов, так и радуйся молча, а не то что куражиться сюда прийшов. - Спаси Христос, Калина Иванович, не даете в обиду старика... - Если что, ты ко мне жалиться приходи. С этими босяками без меня не управишься, на своих христосов не очень надейся. Ребята делали вид, будто они напугались Калины Ивановича, и из колесного сарайчика спешили разойтись по многим другим колонийским уголкам. Теперь не было у нас больших спален-казарм, а расположились ребята в небольших комнатах по шесть - восемь человек. В этих спальнях отряды колонистов сбились крепче, ярче стали выделяться характерные черты каждой отдельной группы, и работать с ними стало интересней. Появился одиннадцатый отряд - отряд малышей, организованный благодаря настойчивому требованию Георгиевского. Он возился с ними по-прежнему неустанно: холил, купал, играл и журил, и баловал, как мать, поражая своей энергией и терпением закаленные души колонистов. Только эта изумительная работа Георгиевского немного скрашивала тяжелое впечатление, возникавшее благодаря всеобщей уверенности, что Георгиевский - сын иркутского губернатора. Прибавилось в колонии воспитателей. Искал я настоящих людей терпеливо и кое-что выуживал из довольно бестолкового запаса педагогических кадров. На профсоюзном учительском огороде за городом обнаружил я в образе сторожа Павла Ивановича Журбина. Человек это был образованный, добрый, вымуштрованный, настоящий стоик и джентльмен. Он понравился мне благодаря особому своему качеству: у него была чисто гурманская любовь к человеческой природе: он умел со страстью коллекционера говорить об отдельных чертах человеческих характеров, о неуловимых завитках личности, о красотах человеческого героизма и о темных тайнах человеческой подлости. Обо всем этом он много думал и терпеливо высматривал в людской толпе признаки каких-то новых коллективных законов? Я видел, что он должен непременно заблудиться в своем дилетантском увлечении, но мне нравилась искренняя и чистая натура этого человека, и за это я простил ему штабс-капитанские погоны 35-го пехотного Брянского полка, которые, впрочем, он спорол еще до Октября, не испачкав своей биографии никакими белогвардейскими подвигами и получив за это в Красной Армии звание командира роты запаса. Вторым был Зиновий Иванович Буцай. Ему было лет двадцать семь, но он только что окончил художественную школу и к нам был рекомендован как художник. Художник был нам нужен и для школы, и для театра, и для всяких комсомольских дел. Зиновий Иванович Буцай поразил нас крайним выражением целого ряда качеств. Он был чрезвычайно худ, чрезвычайно черен и говорил таким чрезвычайно глубоким басом, что с ним трудно было разговаривать: какие-то ультрафиолетовые звуки. Зиновий Иванович отличался прямо невиданным спокойствием и невозмутимостью. Он приехал к нам в конце ноября, и мы с нетерпением ожидали, какими художествами может вдруг обогатиться колония. Но Зиновий Иванович, еще ни разу не взявшись за карандаш, поразил нас иной стороной своей художественной натуры. Через несколько дней после его приезда колонисты сообщили мне, что каждое утро он выходит из своей комнаты голый, набросив на плечи пальто, и купается в Коломаке. В конце ноября Коломак уже начинал замерзать, а скоро обратился в колонийский каток. Зиновий Иванович при помощи Отченаша проделал специальную прорубь и каждое утро продолжал свое ужасное купанье. Через короткое время он слег в постель и пролежал в плеврите недели две. Выздоровел и снова полез в полонку. В декабре у него был бронхит и еще что-то. Буцай пропускал уроки и нарушал наши школьные планы. Я, наконец, потерял терпение и обратился к нему с просьбой прекратить эту глупость. Зиновий Иванович в ответ захрипел: - Купаться я имею право, когда найду нужным. В кодексе законов о труде это не запрещается. Болеть я тоже имею право, и таким образом ко мне нельзя предъявить никаких официальных обвинений. - Голубчик, Зиновий Иванович, так я же неофициально. Для чего вам мучить себя? Жалко вас просто по-человечески. - Ну, если так, так я вам объясню: у меня здоровье слабое, организм мой очень халтурно сделан. Жить с таким организмом, вы понимаете, противно. Я решил твердо: или я его закалю так, что можно будет жить спокойно, или, черт с ним, пускай пропадает. В прошлом году у меня было четыре плеврита, а в этом году уже декабрь, а был только один. Думаю, что больше двух не будет. Я нарочно пошел к вам, здесь у вас речка под боком. Вызывал я и Силантия и кричал на него: - Это что за фокусы? Человек с ума сходит, а ты дгя него проруби делаешь!.. Силантий виновато развел руками: - Ты, здесь это, не сердись, Антон Семенович, иначе, понимаешь, нельзя. Один такой вот был у меня... Ну, видишь, захотелось ему на тот свет. Топиться, здесь это, приспособился. Как отвернешься, а он, сволочь, уже в реке. Я его вытаскивал, вытаскивал, как говорится, уморился даже. А он, смотри ты, такая сволочь была вредная, взял и повесился. А мне, здесь это, и в голову не пришло. Видишь, какая история. А этому я не мешаю, и больше никаких данных. Зиновий Иванович лазил в прорубь до самого мая месяца. Колонисты сначала хохотали над претензиями этого дохлого человека, потом прониклись к нему уважением и терпеливо ухаживали за ним во время его многочисленных плевритов, бронхитов и обыкновенных простуд. Но бывали целые недели, когда закаливание организма Зиновия Ивановича не сопровождалось повышением температуры, и тогда проявлялась его действительная художественная натура. Вокруг Зиновая Ивановича скоро организовался кружок художников; они выпросили у совета командиров маленькую комнатку в мезонине и устроили ателье. В журчащий зимний вечер в ателье Буцая идет самая горячая работа, и стены мезонина дрожат от смеха художников и гостей-меценатов. Под большой керосиновой лампой над огромным картоном работает несколько человек. Почесывая черенком кисти в угольно-черной голове, Зиновий Иванович рокочет, как протодиакон на похмелье: - Прибавьте Федоренку сепии. Это же грак, а вы из него купчиху сделали. Ванька, всегда ты кармин лепишь, где надо и где не надо. Рыжий, веснушчатый, с вогнутым носом, Ванька Лапоть, передразнивая Зиновия Ивановича, отвечает хриплым деланным басом: - Сепию всю на Лешего истратила. Стало шумно по вечерам и в моем кабинете. Недавно из Харькова приехали две студентки и привезли такую бумажку: "Харьковский педагогический институт командирует тт. К. Барскую и Р. Ландсберг для практического ознакомления с постановкой педагогической работы в колонии имени М. Горького". Я с большим любопытством встретил этих представителей молодого педагогического поколения. И К. Варская и Р. Ландсберг были завидно молоды, каждой не больше двадцати лет. К. Варская - очень хорошенькая полная блондинка, маленькая и подвижная; у нее нежный и тонкий румянец, какой можно сделать только акварелью. Все время сдвигая еле намеченные тонкие брови и волевым усилием прогончя с лица то и дело возникающую улыбку, она учинила мне настоящий допрос: - У вас есть педологический кабинет? - Педологического кабинета нет. - А как вы изучаете личность? - Личность ребенка? - спросил я по возможности серьезно. - Ну, да. Личность вашего воспитанника. - А для чего ее изучать? - Как "для чего"? А как же вы работаете? Как вы работаете над тем, чего вы не знаете? К. Варская пищала энергично и с искренней экспрессией и все время оборачивалась к подруге. Р. Ландсберг, смуглая, с черными восхитительными косами, опускала глаза, снисходительно-терпеливо сдерживая естественное негодование. - Какие доминанты у ваших воспитанников преобладают? - строго в упор спросила К. Варская. - Если в колонии не изучают личность, то о доминантах спрашивать лишнее, - тихо произнесла Р. Ландсберг. - Нет, почему же? - сказал я серьезно. - О доминантах я могу кое-что сообщить. Преобладают те самые доминанты, что и у вас... - А вы откуда нас знаете? - недружелюбно спросила К. Варская. - Да вот вы сидите передо мной и разговариваете. - Ну, так что же? - Да ведь я вас насквозь вижу. Вы сидите здесь, как будто стеклянные, и я вижу все, что происходит внутри вас. К. Барская покраснела, но в этот момент в кабинет ввалились Карабанов, Вершнев, Задоров и еще какие-то колонисты. - Сюда можно, чи тут секреты? - А как же! - сказал я. - Вот познакомьтесь - наши гости, харьковские студенты. - Гости? От здорово! А как же вас зовут? - Ксения Романовна Барская. - Рахиль Семеновна Ландсберг. Семен Карабанов приложил руку к щеке и озабоченно удивился: - Ой, лышенько, на что же так длинно? Вы, значит, просто Оксана? - Ну, все равно, - согласилась К. Барская. - А вы - Рахиль, тай годи? - Пусть, - прошептала Р. Ландсберг. - Вот. Теперь можно вам и вечерять дать. Вы студенты? - Да. - Ну, так и сказали б, вы ж голодни, як той... як його? Як бы цэ були Вершнев с Задоровым, сказали бы: як собака. А то... ну, скажем, как кошенята. - А мы и в самом деле голодны, - засмеялась Оксана. - У вас и умыться можно? - Идем. Мы вас сдадим девчатам: там что хотите, то и делайте. Так произошло наше первое знакомство. Каждый вечер они приходили ко мне, но на самую короткую минутку. Во всяком случае, разговор об изучении личности не возобновлялся, - Оксане и Рахили было некогда. Ребята втянули их в безбрежное море колонийских дел, развлечений и конфликтов, познакомили с целой кучей настоящих проклятых вопросов. То и дело возникавшие в коллективе водовороты и маленькие водопадики обойти живому человеку было трудно, - не успеешь оглянуться, уже завертело тебя и потащило куда-то. Иногда, бывало, притащит прямо в мой кабинет и выбросит на берег. В один из вечеров притащило интересную группу: Оксана, Рахиль, Силантий и Братченко. Оксана держала Силантия за рукав и хохотала: - Идите, идите, чего упираетесь? Силантий действительно упирался. - Он ведет разлагающую линию у вас в колонии, а вы и не видите. - В чем дело, Силантий? Силантий недовольно освободил рукав и погладил лысину: - Да видишь, какое дело: сани, здесь это, оставили во дворе. Семен и вот они здесь это, придумали: с горки, видишь, кататься. Антон, вот он самый здесь, вот пусть он сам скажет. Антон сказал: - Причепились и причепились: кататься! Ну, Семену я сразу дал чересседельником, он и ушел, а эти никаких, тащат сани. Ну, что с ними делать? Чересседельником - плакать будут. А Силантий им сказал... - Вот, вот! - возмущалась Оксана. - Пускай Силантий повторит, что он сказал. - Да чего ж такого! Правду, здесь это, сказал, и никаких данных. Говорю, замуж тебе хочется, а ты будешь, здесь это, сани ломать. Видишь, какая история... - Не все, не все. - А что ж еще? Все, как говорится. - Он говорит Антону: ты ее запряги в сани да прокатись на Гончаровку, сразу тише станет. Говорил? - Здесь это, и теперь скажу: здоровые бабы, а делать им нечего, у нас лошадей не хватает, видишь, какая история. - Ax! - крикнула Оксана. - Уходите, уходите отсюда! Марш! Силантий засмеялся и выбрался с Антоном из кабинета. Оксана повалилась на диван, где уже давно дремала Рахиль. - Силантий - интересная личность, - сказал я. - Вот бы вы занялись ее изучением. Оксана ринулась из кабинета, но в дверях остановилась и сказала, передразнивая кого-то: - Насквозь вижу: стеклянный! И убежала, сразу за дверями попав в какую-то гущу колонистов; услышал я только, как зазвенел ее голос и унесся в привычном для меня колонийском вихрике. - Рахиль, идите спать. - Что? Разве я хочу спать? А вы? - Я ухожу. - Ага, ну... конечно... Она, по-детски кулачком протирая левый глаз, пожала мне руку и выбралась из кабинета, цепляясь плечом за край двери. 4. ТЕАТР То, что рассказано в предыдущей главе, составляло только очень незначительную часть зимнего вечернего времени. Теперь даже немного стыдно в этом признаться, но почти все свободное время мы приносили в жертву театру. Во второй колонии мы завоевали настоящий театр. Трудно даже описать тот восторг, который охватил нас, когда мы получили в полное свое распоряжение мельничный сарай. В нашем театре можно было поместить до шестисот человек, - зрителей нескольких сел. Значение драмкружка очень повышалось, повышались и требования к нему. Правда, были в театре и некоторые неудобства. Калина Иванович считал даже эти неудобства настолько вредными, что предлагал обратить театр в подкатный сарай: - Если ты поставишь воз, то ему от холода ничего не будет, для него не нужно печку ставить. А для публики печи надо. - Ну, и поставим печи. - Поможет, як бидному рукопожатия. Ты ж видав, что там потолка нету, а крыша железная прямо без всякой подкладки. Печки топить - значит нагревать царство небесное и херувимов и серахвимов, а вовсе не публику. И какие ты печки поставишь? Тут же нужно в крайнем разе чугунки ставить, так кто же тебе разрешить чугунки, это ж готовый пожар: начинай представления и тут же начинай поливать водой. Но мы не согласились с Калиной Ивановичем, тем более, что и Силантий говорил: - Такая, видишь, история: бесплатно, здесь это, представление, да еще и пожар тут же без хлопот, - никто, здесь это, обижаться не будет. Печи мы поставили чугунные и железные и топили их только во время представления. Нагреть театральный воздух они никогда не были в состоянии, все тепло от них немедленно улетало вверх и вылезало наружу через железную крышу. И поэтому, хотя самые печи накалялись всегда докрасна, публика предпочитала сидеть в кожухах и пальто, беспокоясь только о том, чтобы случайно не загорелся бок, обращенный к печке. И пожар в нашем театре был только один раз, да и то не от печки, а от лампы, упавшей на сцене. Была при этом паника, но особого рода: публика осталась на местах, но колонисты все полезли на сцену в неподдельном восторге, и Карабанов на них кричал: - Ну что вы за идиоты, чи вы огня не бачили? Сцену мы построили настоящую: просторную, высокую с сложной системой кулис, с суфлерской будкой. За сценой осталось большое свободное пространство, но мы не могли им воспользоваться. Чтобы организовать для играющих сносную температуру, мы отгородили от этого пространства небольшую комнатку, поставили в ней буржуйку и там гримировались и одевались, кое-как соблюдая очередь и разделение полов. На остальном закулисном пространстве и на самой сцене царил такой же мороз, как и на открытом воздухе. В зрительном зале стояло несколько десятков рядов дощатых скамей, необозримое пространство театральных мест, невиданное культурное поле, на котором только сеять да жать. Театральная наша деятельность во второй колонии развернулась очень быстро и на протяжении трех зим, никогда ни на минуту не понижая темпов и размаха, кипела в таких грандиозных размерах, что я сам сейчас с трудом верю тому, что пишу. За зимний сезон мы ставили около сорока пьес, и в то же время мы никогда не гонялись за каким-либо клубным облегчением и ставили только самые серьезные большие пьесы в четыре-пять актов, повторяя обычно репертуар столичных театров. Это было ни с чем не сравнимое нахальство, но, честное слово, это не было халтурой. Уже с третьего спектакля наша театральная слава разнеслась далеко за пределы Гончаровки. К нам приходили селяне из Пироговки, из Грабиловки, Бабичевки, Гонцов, Вацив, Сторожевого, с Воловьих, Чумацких, Озерских хуторов, приходили рабочие из пригородных поселков, железнодорожники с вокзала и паровозного завода, а скоро начали приезжать и городские люди: учителя, вообще наробразовцы, военные, совработники, кооператоры и снабженцы, просто молодые люди и девушки, знакомые колонистов и знакомые знакомых. В конце первой зимы, по субботам, с обеда вокруг театрального сарая располагался табор дальних приезжих. Усатые люди в серяках и шубах распрягали лошадей, накрывали их ряднами и попонами, гремели ведрами у колодца с журавлем, а в это время их спутницы с головами, закутанными до глаз, потанцевавши возле саней, чтобы нагреть нахолодевшие за дорогу ноги, бежали в спальни к нашим девчатам, покачиваясь на высоких кованых каблучках, чтобы погреться и продолжить завязавшееся недавно знакомство. Многие из них вытаскивали из-под соломы кошелки и узелки. Направляясь в далекую театральную, экскурсию, они брали с собой пищу: пироги, паляныци, перерезанные накрест квадраты сала, спиральные завитки колбасы и кендюхи43. Значительная часть их запасов предназначалась для угощения колонистов, и бывали иногда такие пиршественные дни, пока бюро комсомольское категорически не запретило принимать от приезжих зрителей какие бы то ни было подарки. В субботу театральные печи растапливались с двух часов, чтобы дать возможность приезжим погреться. Но чем ближе завязывались знакомства, тем больше проникали гости в помещения колонии, и даже в столовой можно было видеть группу гостей, особенно приятных и, так сказать, общих, которых дежурные находили возможным пригласить к столу. Для колонийской кассы спектакли доставались довольно тяжело. Костюмы, парики, всякие приспособления стоили нам рублей сорок - пятьдесят. Значит, в месяц это составляло около двухсот рублей. Это был очень большой расход, но мы ни разу не потеряли гордости и не назначили ни одного гроша в виде платы за зрелище. Мы рассчитывали больше всего на молодежь, а селянская молодежь, особенно девчата, никогда не имела карманных денег. Сначала вход в театр был свободным, но скоро наступило время, когда театральный зал потерял способность вместить всех желающих, и тогда были введены входные билеты, распределявшиеся заранее между комсомольскими ячейками, сельсоветами и специальными нашими полпредами на местах. Неожиданно для себя мы встретились со страшной жадностью селянства к театру. Из-за билетов происходили постоянные ссоры и недоразумения между отдельными селами. К нам приезжали возбужденные секретари и разговаривали довольно напористо: - А чего это нам передали на завтра только тридцать билетов. Заведующий театральными билетами Жорка Волков язвительно мотает головой перед лицом секретаря: - А того, что и это для вас много. - Много? Вы здесь сидите, бюрократы, а знаете, что много? - Мы здесь сидим и видим, как поповны ходят по нашим билетам. - Поповны? Какие поповны? - Ваши поповны, рыжие такие, мордатые. Узнавши свою поповну, секретарь понижает тон, но не сдается: - Ну, хорошо, две поповны... Почему же уменьшили на двадцать билетов? Было пятьдесят, а теперь тридцать. - Потеряли доверие, - зло отвечает Жорка. - Две поповны, а сколько попадей, лавочниц, куркулек - мы не считали. Вы там загниваете, а мы должны считать? - А какой же сукин сын передал, вот интересно? - Вот и сукины сыны... тоже не считаем. Вам и тридцать много. Секретарь, как ошпаренный, спешит домой расследовать обнаруженное загнивание, но на его место прилетает новый протестант: - Товарищи, что вы делаете? У нас пятьдесят комсомольцев, а вы прислали пятнадцать штук. - По данным шестого "П" сводного отряда, в прошлый раз от вас приехало только пятнадцать трезвых комсомольцев, да и то из них четыре старых бабы, а остальные были пьяные. - Ничего подобного, это тут наврали, что пьяные. Наши работают на спиртовом заводе, так от них действительно пахло... - Проверяли: изо рта пахнет, нечего на завод сворачивать... - Да я вам привезу, сами посмотрите, от них всегда пахнет, а вы придираетесь и выдумываете. Что это за загибы! - Брось! Наши разберут всегда, где завод, а где пьяный. - Ну прибавь хоть пять билетов, - как вам не стыдно!.. Вы тут разным городским барышням да знакомым раздаете, а комсомольцы у вас на последнем месте... Мы вдруг увидели, что театр - это не наше развлечение или забава, но наша обязанность, неизбежный общественный налог, отказаться от уплаты которого было невозможно. В комсомольском бюро задумались крепко. Драматический кружок на своих плечах не мог вынести такую нагрузку. Невозможно было представить, чтобы даже одна суббота прошла без спектакля, причем каждую неделю-премьера. Повторить постановку-это значило бы спустить флаг, предложить нашим ближайшим соседям, постоянным посетителям, испорченный вечер. В драмкружке начались всякие истории. Даже Карабанов взмолился: - Да что я? Нанялся, что ли? На той неделе жреца играл, на этой генерала, а теперь говорят - играй партизана. Что же я - двужильный или как? Каждый вечер репетиция до двух часов, а в субботу и столы тягай, и декорации прибивай... Коваль опирается руками на стол и кричит: - Может, тебе диван поставить под грушей, та ты полежишь трохи?44 Нужно! - Нужно, так и организуй, чтобы все работали. - И организуем. - И организуй. - Давай совет командиров! На совете командиров бюро предложило: никаких драмкружков, всем работать - и все. В совете всегда любили дело оформить приказом. Оформили так: На основании постановления совета командиров считать работу по постановке спектаклей такой работой, которая обязательна для каждого колониста, а потому для постановки спектакля "Приключения племени ничевоков" назначаются такие сводные отряды... Дальше следовало перечисление сводных отрядов, как будто дело касалось не высокого искусства, а полки бураков или окучивания картофеля. Профанация искусства начиналась с того, что вместо драмкружка появился шестой "А" сводный отряд под командой Вершнева в составе двадцати восьми человек... на данный спектакль. А сводный отряд - это значит: точный список и никаких опозданий, вечерний рапорт с указанием опоздавших и прочее, приказ командира, в ответ обычное "есть" с салютом рукой, а в случае чего - отдуваться в совете командиров или на общем собрании, как за нарушение колонийской дисциплины, в лучшем случае разговоры со мной и несколько нарядов вне очереди или домашний арест в выходной день. Это была действительно реформа. Драмкружок ведь организация добровольная, здесь всегда есть склонность к некоторому излишнему демократизму, к текучести состава, драмкружок всегда страдает борьбой вкусов и претензий. Это заметно в особенности во время выбора пьесы и распределения ролей. И в нашем драмкружке иногда начинало выпирать личное начало. Постановление бюро и совета командиров было принято колонийским обществом как дело, само собой понятное и не вызывающее сомнений. Театр в колонии - это такое же дело, как и сельское хозяйство, как и восстановление имения, как порядок и чистота в помещениях. Стало безразличным с точки зрения интересов колонии, какое именно участие принимает тот или другой колонист в постановке, - он должен делать то, что от него требуется. Обыкновенно на воскресном совете командиров я докладывал, какая идет пьеса в следующую субботу и какие колонисты желательны в роли артистов. Все эти колонисты сразу зачислялись в шестой "А" сводный, из них назначался командир. Все остальные колонисты разбивались на театральные сводные отряды, носившие всегда номер шестой и действовавшие до конца одной постановки. Были такие сводные: Шестой "А" - артисты. Шестой "П" - публика. Шестой "О" - одежда. Шестой горячий - отопление. Шестой "Д" - декорация. Шестой "Р" - реквизит. Шестой "С" - освещение и эффекты. Шестой "У" - уборка. Шестой "Ш"- шумы ("шухеры", по-нашему). Шестой "З" - занавес. Если принять во внимание, что до поры до времени колонистов было всего восемьдесят человек, то для каждого станет ясным, что ни одного свободного колониста остаться не могло, а если пьеса выбиралась с большим числом действующих лиц, то наших сил просто не хватало. Составляя сводные отряды, совет командиров, разумеется, старался исходить из индивидуальных желаний и наклонностей, но это не всегда удавалось; часто бывало и так, что колонист заявлял: - Почему меня назначили в шестой "А"? Я ни разу не играл. Ему отвечали: - Что это за граковские разговоры? Всякому человеку приходится когда-нибудь играть первый раз. В течение недели все эти сводные, и в особенности их командиры, в свободные часы метались по колонии и даже по городу, "как соленые зайцы". У нас не было моды принимать во внимание разные извинительные причины, и поэтому комсводам часто приходилось очень туго. Правда, в городе мы имели знакомства, и нашему делу многие сочувствовали. Поэтому, например, мы всегда доставали хорошие костюмы для какой угодно пьесы, но если и не доставали, то шестые "О" сводные умели их делать для любой эпохи и в любом количестве из разных материалов и вещей, находящихся в колонии. При этом считалось, что не только вещи колонии, но и вещи сотрудников находятся в полном распоряжении наших театральных сводных. Например, шестой "Р" сводный всегда был убежден, что реквизит потому так и называется, что он реквизируется из квартир сотрудников. По мере развития нашего дела образовались в колонии и некоторые постоянные склады. Пьесы с выстрелами и вообще военные мы ставили часто, у нас образовался целый арсенал, а кроме того, набор военных костюмов, погон и орденов. Постепенно из колонийского коллектива выделялись и специалисты, не только актеры, но и другие: были у нас замечательные пулеметчики, которые при помощи изобретенных ими приспособлений выделывали самую настоящую пулеметную стрельбу, были артиллеристы. Ильи-пророки, у которых хорошо выходили гром и молния. На разучивание пьесы полагалась одна неделя. Сначала мы пытались делать, как у людей: переписывали роли и старались их выучить, но потом эту затею бросили: ни переписывать, ни учить было некогда, ведь у нас была еще обычная колонийская работа и школа, - в первую очередь все-таки нужно было учить уроки. Махнув рукой на всякие театральные условности, мы стали играть под суфлера и хорошо сделали. У колонистов выработалось исключительное умение схватывать слова суфлера, мы даже позволяли себе роскошь бороться с отсебятинами и вольностями на сцене. Но для того, чтобы спектакль проходил гладко, мне пришлось к своим обязанностям режиссера прибавить еще суфлерские функции, ибо от суфлера требовалось не только подавать текст, но и вообще дирижировать сценой: поправлять мизансцены, указывать ошибки, командовать стрельбой, поцелуями и смертями. Недостатка в актерах у нас не было. Среди колонистов нашлось много способных людей. Главными деятелями сцены были: Петр Иванович Горович, Карабанов, Ветковский, Буцай, Вершнев, Задоров, Маруся Левченко, Кудлатый, Коваль, Глейзер, Лапоть. Мы старались выбирать пьесы с большим числом действующих лиц, так как многие колонисты хотели играть, и нам было выгодно увеличить число умеющих держаться на сцене. Я придавал большое значение театру, так как благодаря ему сильно улучшался язык колонистов и вообще сильно расширялся горизонт. Но иногда нам не хватало актеров, и в таком случае мы приглашали и сотрудников. Один раз даже Силантия выпустили на сцену. На репетициях он показал себя малоспособным актером, но так как ему нужно было сказать только одну фразу: "Поезд опаздывает на три часа", то особенного риска не было. Действительность превзошла наши ожидания. Силантий вышел вовремя и в порядке, но сказал так: - Поезд, здесь это, опаздывает на три часа, видишь, какая история. Реплика произвела сильнейшее впечатление на публику, но это еще не беда; еще более сильное впечатление она произвела на толпу беженцев, ожидавших поезда на вокзале. Беженцы закружили по сцене в полном изнеможении, никакого внимания не обращая на мои призывы из суфлерской будки, тем более, что и я оказался человеком впечатлительным. Силантий с минуту наблюдал все это безобразие, потом рассердился: - Вам говорят, олухи, как говорится! На три часа, здесь это, поезд опоздал... чего обрадовались? Беженцы с восторгом прислушивались к речи Силантия и в панике бросились со сцены. Я пришел в себя и зашептал: - Убирайся к чертовой матери! Силантий, уходи к дьяволу! - Да видишь, какая история... Я поставил книжку на ребро - знак закрыть занавес. Трудно было доставать артисток. Из девочек кое-как могли играть Левченко и Настя Ночевная, из персонала - только Лидочка. Все эти женщины не были рождены для сцены, очень смущались, наотрез отказывались обниматься и целоваться, даже если это до зарезу полагалось по пьесе. Обходиться же без любовных ролей мы никак не могли. В поисках артисток мы перепробовали всех жен, сестер, тетей и других родственниц наших сотрудников и мельничных, упрашивали знакомых в городе и еле-еле сводили концы с концами. Поэтому Оксана и Рахиль на другой же день по приезде в колонию уже играли на репетиции, восхищая нас ярко выраженной способностью целоваться без малейшего смущения. Однажды нам удалось сагитировать случайную зрительницу, знакомую каких-то мельничных, приехавшую из города погостить. Она оказалась настоящей жемчужиной: красивая, голос бархатный, глаза, походка - все данные для того, чтобы играть развращенную барыню в какой-то революционной пьесе. На репетициях мы таяли от наслаждения и ожидания поразительной премьеры. Спектакль начался с большим подъемом, но в первом же антракте за кулисы пришел муж жемчужины, железнодорожный телеграфист, и сказал жене в присутствии всего ансамбля: - Я не могу позволить тебе играть в этой пьесе. Идем домой. Жемчужина перепугалась и прошептала: - Как же я пойду? А пьеса? - Мне никакого дела нет до пьесы. Идем! Я не могу позволить, чтобы тебя всякий обнимал и таскал по сцене. - Но... как же это можно? - Тебя раз десять поцеловали только за одно действие. Что это такое? Мы сначала даже опешили. Потом пробовали убедить ревнивца. - Товарищ, так на сцене поцелуй ничего не значит, - говорил Карабанов. - Я вижу, значит или не значит, - что я, слепой, что ли? Я в первом ряду сидел... Я сказал Лаптю: - Ты человек разбитной, уговори его как-нибудь. Лапоть приступил честно к делу. Он взял ревнивца за пуговицу, посадил на скамью и зажурчал ласково: - Какой вы чудак, такое полезное, культурное дело! Если ваша жена для такого дела с кем-нибудь и поцелуется, так от этого только польза. - Для кого польза, а для меня отнюдь не польза, - настаивал телеграфист. - Так для всех польза. - По-вашему выходит: пускай все целуют мою жену? - Чудак, так это ж лучше, чем если один какой-нибудь пижон найдется? - Какой пижон? - Да бывает... А потом смотрите: здесь же перед всеми, и вы видите. Гораздо хуже ведь, если где-нибудь под кустиком, а вы и знать не будете. - Ничего подобного! - Как "ничего подобного"? Ваша жена так умеет хорошо целоваться, - что же вы думаете, с таким талантом она будет пропадать? Пускай лучше на сцене... Муж с трудом согласился с доводами Лаптя и с зубовным скрежетом разрешил жене окончить спектакль, при одном условии, чтобы поцелуи были "ненастоящие". Он ушел обиженный. Жемчужина была расстроена. Мы боялись, что спектакль будет испорчен. В первом ряду сидел муж и всех гипнотизировал, как удав. Второй акт прошел, как панихида, но, к общей радости, на третьем акте мужа в первом ряду не оказалось. Я никак не мог догадаться, куда он делся. Только после спектакля дело выяснилось. Карабанов скромно сказал: - Я ему посоветовал уйти. Он сначала не хотел, но потом послушался. - Как же ты сделал? Карабанов зажег глаза, устроил чертячью морду и зашипел: - Слухайте! Краще давайте по чести. Сегодня все будет добре, но если вы зараз не пидэтэ, честне колонийсько слово, мы вам роги наставимо. У нас таки хлопцы, що не встоить ваша жинка. - Ну и что? - радостно заинтересовались актеры. - Ничего. Он только сказал: "Смотрите же, вы дали слово" - и перешел в последний ряд. Репетиции у нас происходили каждый день и по всей пьесе целиком. Спали мы в общем недостаточно. Нужно принять во внимание, что многие наши актеры еще и ходить по сцене не умели, поэтому нужно было заучивать на память целые мизансцены, начиная от отдельного движения рукой или ногой, от отдельного положения головы, взгляда, поворота. На это я и обращал внимание, надеясь, что текст все равно обеспечит суфлер. К субботнему вечеру пьеса считалась готовой. Нужно все-таки сказать, что мы играли не очень плохо, - многие городские люди были довольны нашими спектаклями. Мы старались играть культурно, не пересаливали, не подделывались под вкусы публики, не гонялись за дешевым успехом. Пьесы ставили украинские и русские. В субботу театр оживал с двух часов дня. Если было много действующих лиц, Буцай начинал гримировать сразу после обеда; помогал ему и Петр Иванович. От двух до восьми часов они могли приготовить к игре до шестидесяти человек, а после этого уже гримировались сами. По части оформления спектакля колонисты были не люди, а звери. Если полагалось иметь на сцене лампу с голубым абажуром, они обыскивали не только квартиры сотрудников, но и квартиры знакомых в городе, а лампу с голубым абажуром доставали непременно. Если на сцене ужинали, так ужинали по-настоящему, без какого бы то ни было обмана. Этого требовала не только добросовестность шестого "Р" сводного, но и традиция. Ужинать на сцене при помощи подставных блюд наши артисты считали недостойным для колонии. Поэтому иногда нашей кухне доставалось: приготовлялась закуска, жарилось жаркое, пеклись пироги или пирожные. Вместо вина добывалось ситро. В суфлерской будке я всегда трепетал во время прохождения ужина: актеры в таком моменте слишком увлекались игрой и переставали обращать внимание на суфлера, затягивая сцену до того момента, когда уже на столе ничего не оставалось. Обыкновенно мне приходилось ускорять темпы замечаниями такого рода: - Да довольно вам... слышите? Кончайте ужин, черт бы вас побрал! Артисты поглядывали на меня с удивлением, показывали глазами на недоеденного гуся и оканчивали ужин только тогда, когда я доходил до белого каления и шипел: - Карабанов, вон из-за стола! Семен, да говори же, подлец: "Я уезжаю". Карабанов наскоро глотает непережеванного гуся и говорит: - Я уезжаю. А за кулисами в перерыве укоряет меня: - Антон Семенович, ну как же вам не стыдно! Колы приходится того гуся исты, и то не дали... Обыкновенно же артисты старались на сцене не задерживаться, ибо на сцене холодно, как на дворе. В пьесе "Бунт машин" Карабанову нужно было целый час торчать на сцене голому, имея только узенькую повязку на бедрах. Спектакль проходил в феврале, а, на наше несчастье, морозы стояли до тридцати градусов. Екатерина Григорьевна требовала снятия спектакля, уверяя нас, что Семен обязательно замерзнет. Дело окончилось благополучно: Семен отморозил только пальцы на ногах, но Екатерина Григорьевна после акта растирала его какой-то горячительной смесью. Холод все же нам мешал художественно расти. Шла у нас такая пьеса: "Товарищ Семивзводный". На сцене изображается помещичий сад, и полагалась статуя. Шестой "Р" статуи нигде не нашел, хотя обыскал все городские кладбища. Решили обойтись без статуи. Но когда открыли занавес, я с удивлением увидел и статую: вымазанный до отказа мелом, завернутый в простыню, стоял на декорированной табуретке Шелапутин и хитро на меня поглядывал. Я закрыл занавес и прогнал статую со сцены, к большому огорчению шестого "Р". В особенности добросовестны и изобретательны были шестые "Ш" сводные. Ставили мы "Азефа". Сазонов бросает бомбу в Плеве. Бомба должна разорваться. Командир шестого "Ш" Осадчий говорил: - Взрыв мы этот сделаем настоящий. Так как я играл Плеве, то был больше всех заинтересован в этом вопросе. - Как это понимать - настоящий? - А такой, что и театр может в гору пойти. - Это уже и лишнее, - сказал я осторожно. - Нет, ничего, - успокоил меня Осадчий, - все хорошо кончится. Перед сценой взрыва Осадчий показал мне приготовления: за кулисами поставлено несколько пустых бочек, возле каждой бочки стоит колонист с двустволкой, заряженной приблизительно на мамонта. С другой стороны сцены на полу разложены куски стекла, а над каждым куском колонист с кирпичом. С третьей стороны против выходов на сцену сидит полдесятка ребят, перед ними горят свечи, а в руках у них бутылки с какой-то жидкостью. - Это что за похороны? - А это самое главное: у них керосин. Когда нужно будет, они наберут в рот керосину и дунут керосином на свечки. Очень хорошо получается. - Ну вас к... И пожар может быть. - Вы не бойтесь, смотрите только, чтобы керосином глаза не выжгло, а пожар мы потушим. Он показал мне еще на один ряд колонистов, у ног которых стояли ведра, полные воды. Окруженный с трех сторон такими приготовлениями, я начал переживать действительно обреченность несчастного министра и серьезно подумывал о том, что поскольку я лично не должен отвечать за все преступления Плеве, то в крайнем случае я имею право удрать через зрительный зал. Я пытался еще раз умерить добросовестность Осадчего: - Но разве керосин можно тушить водой? Осадчий был неуязвим, он знал это дело со всеми признаками высшей эрудиции: - Керосин, когда его дунуть на свечку, обращается в газ, и его тушить не нужно. Может быть, придется тушить другие предметы... - Например, меня? - Вас мы в первую очередь потушим. Я покорился своей участи: если я не сгорю, то, во всяком случае, меня обольют холодной водой, и это в двадцатиградусный мороз! Но как же я мог обнаружить свое малодушие перед лицом всего шестого "Ш" сводного, который столько энергии и изобретательности истратил на оформление взрыва! Когда Сазонов бросил бомбу, я еще раз имел возможность войти в шкуру Плеве и не позавидовал ему: охотничьи ружья выстрелили в бочки, и бочки ахнули, раздирая обручи и мои барабанные перепонки, кирпичи обрушились на стекло, и полдесятка ртов со всей силой молодых легких дунули на горящие свечи керосином, и вся сцена моментально обратилась в удушливый, огненный вихрь. Я потерял возможность плохо сыграть собственную смерть и почти без памяти свалился на пол, под оглушительный гром аплодисментов и крики восторга шестого "Ш" сводного. Сверху на меня сыпался черный жирный керосиновый пепел. Закрылся занавес, меня под руки поднимал Осадчий и заботливо спрашивал! - У вас нигде не горит? У меня горело только в голове, но я промолчал об этом: кто его знает, что приготовлено у шестого "Ш" сводного на этот случай? Таким же способом мы взрывали пароход во время одного несчастливого рейса его к революционным берегам СССР. Техника этого события была еще сложнее. Надо было не только в каждое окно парохода выдуть пучок огня, но и показать, что пароход действительно летит в воздух. Для этого за пароходом сидело несколько колонистов, которые бросали вверх доски, стулья, табуретки. Они наловчились заранее спасать свои головы от всех этих вещей, но капитану Петру Ивановичу Горовичу сильно досталось:...у него загорелись бумажные позументы на рукавах, и он был сильно контужен падавшей сверху мебелью. Впрочем, он не только не жаловался, но нам пришлось пережидать полчаса, пока он пересмеется, чтобы узнать наверняка, в полном ли порядке все его капитанские органы. Некоторые роли играть у нас было действительно трудно. Колонисты не признавали, например, никаких выстрелов за сценой. Если вас полагалось застрелить, то вы должны были приготовиться к серьезному испытанию. Для вашего убийства брался обыкновенный наган, из патрона вынималась пуля, а все свободное пространство забивалось паклей или ватой. В нужный момент в вас палили целой кучей огня, а так как стреляющий всегда увлекался ролью, то он целил обязательно в ваши глаза. Если же полагалось в вас произвести несколько выстрелов, то по указанному адскому рецепту приготовлялся целый барабан. Публике было все-таки лучше: она сидела в теплых кожухах, кое-где топились печи, ей запрещалось только грызть семечки, да еще нельзя было приходить в театр пьяным. При этом, по старой традиции, пьяным считался каждый гражданин, у которого при детальном исследовании обнаруживался самый слабый залах алкоголя. Людей с таким или приблизительно таким запахом колонисты умели сразу угадывать среди нескольких сот зрителей и еще лучше умели вытащить из ряда и с позором выставить за двери, безжалостно пропуская мимо ушей очень похожие на правду уверения: - Да, честное слово, еще утром кружку пива выпил. Для меня как режиссера были еще и дополнительные страдания и на спектакле и перед спектаклем. Кудлатого, например, я никак не мог научить такой фразе: Брали дани и пошлины За все годы прошлые, Он почему-то признавал только такую вариацию: Брали бранны и пошлины За все годы прошлинные. Так и на спектакле сказал. И во время постановки "Ревизорам" хорошо играли колонисты, но к концу спектакля обратили меня в злую фурию, потому что даже мои крепкие нервы не могли выдержать таких сильных впечатлений: Аммос Федорович. Верить ли слухам, Антон Семенович? К вам привалило необыкновенное счастье? Артемий Филиппович. Имею честь поздравить Антона Семеновича с необыкновенным счастьем. Я душевно обрадовался, когда услышал. Анна Андреевна, Мария Антоновна! Растаковский. Антона Семеновича поздравляю. Да продлит бог жизнь и новой четы и даст вам потомство многочисленное, внучат и правнучат. Анна Андреевна, Марья Антоновна! Коробки н. Имею честь поздравить Антона Семеновича. Хуже всего было то, что на сцене в костюме городничего я никакими способами не мог расправиться со всеми этими извергами. Только после немой сцены, за кулисами, я разразился гневом: - Черт бы вас побрал, что это такое? Это издевательство, что ли, это нарочно? На меня смотрели удивленные физиономии, и почтмейстер Задоров спрашивал: - В чем дело? А что случилось? Все хорошо прошло. - Почему вы все называли меня Антоном Семеновичем? - А как же?.. Ах, да... Ах ты, черт! Антон Антонович городничий же. - Да на репетициях вы же правильно называли! - Черт его знает... то на репетициях, а тут как-то волнуешься... 6. КУЛАЦКОЕ ВОСПИТАНИЕ Двадцать шестого марта отпраздновали день рождения А. М. Горького. Бывали у нас и другие праздники, о них когда-нибудь расскажу подробнее. Старались мы, чтобы на праздниках у нас было и людно, и на столах полно, и колонисты, по совести говоря, любили праздновать и в особенности готовиться к праздникам. Но в горьковском дне для нас было особое очарование. В этот день мы встречали весну. Это само собой. Бывало, расставят хлопцы парадные столы, на дворе обязательно, чтобы всем вместе усесться на пиршество, и вдруг с востока подует вражеским духом: налетят на нас острые, злые крупинки, сморщатся лужицы во дворе, и сразу отсыреют барабаны в строю для отдачи салюта нашему знамени по случаю праздника. Все равно, поведет колонист прищуренным глазом на восток и скажет: - А здорово уже весной пахнет! Было еще в горьковском празднике одно обстоятельство, которое мы сами придумали, которым очень дорожили и которое нам страшно нравилось. Давно уже так решили колонисты, что в этот день мы празднуем "вовсю", но не приглашаем ни одного постороннего человека. Догадается кто-нибудь сам приехать - пусть будет дорогой гость, и именно потому, что сам догадался, а вообще это наш семейный праздник, и посторонним на нем делать нечего. И получалось действительно по-особенному просто и уютно, по-родственному еще больше сближались горьковцы, хотя формы праздника вовсе не были какими-нибудь домашними. Начинали с парада, торжественно выносили знамя, говорили речи, проходили торжественным маршем мимо портрета Горького. А после этого садились за столы и - не будем скромничать - за здоровье Горького... нет, ничего не пили, но обедали... ужас, как обедали! Калина Иванович, выходя из-за стола, говорил: - Я так думаю, что нельзя буржуев осуждать, паразитов. После того обеда понимаешь, никакая скотина не будет работать, а не то что человек... На обед было: борщ, но не просто борщ, а особенный; такой борщ варят хозяйки только тогда, когда хозяин именинник; потом пироги с мясом, с капустой, с рисом, с творогом, с картошкой, с кашей, и каждый пирог не влезает ни в один колонийский карман; после пирогов жареная свинина, не привезенная с базара, а своего завода, выращенная десятым отрядом еще с осени, специально выращенная для горьковского дня. Колонисты умели холить свиное стадо, но резать свиней никто не хотел, даже командир десятого, Ступицын, отказывался: - Не могу резать, жалко, хорошая свинья была Клеопатра. Клеопатру зарезал, конечно, Силантий Отченаш, мотивируя свои действия так: - Дохлую свинью, здесь это, пускай ворог режет, а мы будем резать, как говорится, хорошую. Вот какая история. После Клеопатры можно было бы и отдохнуть, но на столе появлялись миски и полумиски со сметаной и рядом с ними горки вареников с творогом. И ни один колонист не спешил к отдыху, а, напротив, с полным вниманием обращался к вареникам и сметане. А после вареников - кисель и не какой-нибудь по-пански - на блюдечках, а в глубоких тарелках, и мне не приходилось наблюдать, чтобы колонисты ели кисель без хлеба или без пирога. И только после этого обед считался оконченным, и каждый получал на выход из-за стола мешок с конфетами и пряниками. И по этому случаю Калина Иванович говорил правильно: - Эх, если бы Горькие почаще рожались, хорошо было бы! После обеда колонисты не уходили отдыхать, а отправлялись по шестым сводным готовить постановку "На дне" - последний спектакль в сезоне. Калина Иванович очень интересовался спектаклем: - Посмотрю, посмотрю, што оно за вещь. Слышал много про это самое дно, а не видав. И читать как-то так не пришлось. Нужно сказать, что в этом случае сильно преувеличивал Калина Иванович случайную свою неудачу: еле-еле он умел разбираться в тайнах чтения. Но сегодня Калина Иванович в хорошем настроении, и не следует к нему придираться. Горьковский праздник был отмечен в этом году особенным образом: по предложению комсомола, было введено в этом году звание колониста. Долго обсуждали эту реформу и колонисты и педагоги, но сошлись на том, что придумано хорошо. Звание колониста дали только тем, кто действительно дорожит колонией и кто борется за ее улучшение. А кто сзади бредет, пищит, ноет или потихоньку "латается", тот только воспитанник. Правду нужно сказать, таких нашлось не много - человек двадцать. Получили звание колониста и старые сотрудники. При этом было постановлено: если в течение одного года работы сотрудник не получает такого звания, значит, он должен оставить колонию. Каждому колонисту дали никелированный значок, сделанный для нас по особому заказу в Харькове. Значок изображал спасательный круг, на нем буквы МГ, сверху красная звездочка. Сегодня на параде получил значок и Калина Иванович. Он был очень рад этому и не скрывал своей радости. - Сколько этому самому Николаю Александровичу служив, только и счастья, что гусаром считався, а теперь босяки орден дали, паразиты. И ничего не поробышь, - даже, понимаешь ты, приятно! Что значит, когда у них в руках государственная держава! Сам без штанов ходить, а ордена даеть. Радость Калины Ивановича была омрачена неожиданным приездом Марии Кондратьевны Боковой. Месяц тому назад она была назначена в наш губсоцвос, и хотя не считалась нашим прямым начальством, но в некоторой мере наблюдала за нами. Слезая с извозчичьего экипажа, она была очень удивлена, увидев наши парадные столы, за которыми доканчивали пир те колонисты, которые подавали за обедом. Калина Иванович поспешил воспользоваться ее удивлением и незаметно скрылся, оставив меня расплачиваться и за его преступления. - Что это у вас за торжество? - спросила Мария Кондратьевна. - День рождения Горького. - А почему меня не позвали? - В этот день мы посторонних не приглашаем. У нас такой обычай. - Все равно, давайте обедать. - Дадим. Где это Калина Иванович? - Ах, этот ужасный дед? Пасечник? Это он удрал от меня сейчас? И вы тоже участник этой гадости? Мне теперь проходу не дают в губнаробразе. И комендант говорит, что с меня будут два года высчитывать. Где этот самый Калина Иванович, давайте его сюда! Мария Кондратьевна делала сердитое лицо, но я видел, что для Калины Ивановича особенной опасности не было: Мария Кондратьевна была в хорошем настроении. Я послал за ним колониста. Калина Иванович пришел и издали поклонился. - Ближе и не подходите! - смеялась Мария Кондратьевна. - Как вам не стыдно! Ужас какой! Калина Иванович присел на скамейку и сказал: - Доброе дело сделали. Я был свидетелем преступления Калины Ивановича неделю назад. Приехали мы с ним в наробраз и зашли в кабинет Марии Кондратьевны по какому-то пустяковому делу. У нее огромный кабинет, обставленный многочисленной мебелью из какого-то особенного дерева. Посреди кабинета стол Марии Кондратьевны. Она имела особую удачу: вокруг ее стола всегда стоит толпа разных наробразовских типов, с одним она говорит, другой принимает участие в разговоре, третий слушает, тот разговаривает по телефону, тот пишет на конце стола, тот читает, чьи-то руки подсовывают ей бумажки на подпись, а кроме всего этого актива, целая куча народу просто стоит и разговаривает. Галдеж, накурено, насорено. Присели мы с Калиной Ивановичем на диванчик и о чем-то своем беседуем. Врывается в кабинет сильно расстроенная худая женщина и прямо к нам с речью. Насилу мы разобрали, что дело идет о детском саде, в котором есть дети и есть хороший метод, но нет никакой мебели. Женщина, видимо, была здесь не первый раз, потому что выражалась она очень энергично и не проявляла никакой почтительности к учреждению: - Черт бы их побрал, наоткрывали детских садов целый город, а мебели не дают. На чем детям сидеть, опрашиваю? Сказали: сегодня прийти, дадут мебель. Я детей привела за три версты, подводы привела, никого нет, и жаловаться некому. Что это за порядки? Целый месяц хожу. А у самой, посмотрите, сколько мебели, - и для кого, спрашивается? Несмотря на громкий голос женщины, никто из окружающих стол Марии Кондратьевны не обратил на нее внимания, да пожалуй, за общим шумом ее никто и не слышал. Калина Иванович присмотрелся к окружающей обстановке, хлопнул рукой по диванчику и спросил: - Я вас так понимаю, товарищ, что эта мебель для вас подходить? -Эта мебель? - обрадовалась женщина. - Да это же прелесть что за мебель!.. - Так в чем же дело? - сказал Калина Иванович. - Раз она к вам подходить, а здесь стоит без последствия, - забирайте себе эту мебель для ваших детишек. Глаза взволнованной женщины, до того момента внимательно наблюдавшие мимику Калины Ивановича, вдруг перевернулись на месте и снова уставились на Калину Ивановича: - Это как же? - Обыкновенно как: выносите и ставьте на ваши подводы. - Господи, а как же? - Если вы насчет документов, то не обращайте внимания: найдутся паразиты, столько бумажек напишуть, что и не рады будете. Забирайте. - Ну, а если спросят, как же я скажу, кто разрешил? - Так и скажите, что я разрешил. - Значит, вы разрешили? - Да, я разрешил. - Господи! - радостно простонала женщина и с легкостью моли выпорхнула из комнаты. Через минуту она снова впорхнула, уже в сопровождении двух десятков детей. Они весело набросились на стулья, креслица, полукреслица, диванчики и с некоторым трудом начали вытаскивать их в двери. Треск пошел по всему кабинету, и на этот треск обратила внимание Мария Кондратьевна. Она поднялась за столом и спросила: - Что это вы делаете? - А вот выносим, - сказал смуглый мальчуган, тащивший кресло с товарищем. - Так нельзя ли потише, - сказала Мария Кондратьевна и села продолжать свое наробразовское дело. Калина Иванович разочарованно посмотрел на меня. - Ты чув? Как же это такое можно? Так они ж, паразиты, детишки эти, все вытащут? Я уже давно с восторгом смотрел на похищение кабинета Марии Кондратьевны и возмущаться был не в состоянии. Два мальчика дернули за наш диванчик, мы предоставили им полную возможность вытащить и его. Хлопотливая женщина, сделав несколько последних петель вокруг своих воспитанников, подбежала к Калине Ивановичу, схватила его руку и с чувством затрясла ее, наслаждаясь смущенно улыбающимся лицом великодушного человека. - А как же вас зовут? Я же должна знать. Вы нас прямо спасли! - Да для чего вам знать, как меня зовут? Теперь, знаете, о здравии уже не возглашают, за упокой как будто еще рано... - Нет, скажите, скажите... - Я. знаете, не люблю, когда меня благодарят... - Калина Иванович Сердюк, вот как зовут этого доброго человека, - сказал я с чувством. - Спасибо вам, товарищ Сердюк, спасибо! - Не стоить. А только вывозите ее скорей, а то кто-нибудь придеть да еще переменить. Женщина улетела на крыльях восторга и благодарности. Калина Иванович поправил пояс на своем плаще, откашлялся и закурил трубку. - А зачем ты сказал? Оно и так было бы хорошо. Не люблю, знаешь, когда меня очень благодарят... А интересно все-таки: довезет чи не довезет? Скоро окружение Марии Кондратьевны рассосалось по другим помещениям наробраза, и мы получили аудиенцию. Мария Кондратьевна быстро с нами покончила, рассеянно посмотрела вокруг и заинтересовалась: - Куда это мебель вынесли, интересно? Оставили мне пустой кабинет. - Это в один детский сад, - произнес серьезно Калина Иванович, отвалившийся на спинку стула. Только через два дня каким-то чудом выяснилось, что мебель была вывезена с разрешения Калины Ивановича. Нас приглашали в наробраз, но мы не поехали. Калина Иванович сказал: - Буду я там из-за каких-то стульев ездить! Мало у меня своих болячек? Вот по всем этим причинам Калина Иванович чувствовал себя несколько смущенным. - Доброе дело сделали. Что ж тут такого? - Как же вам не стыдно? Какое вы имели право разрешать? Калина Иванович любезно повернулся на стуле: - Я имею право все разрешать, и всякий человек. Вот я вам сейчас разрешаю купить себе имение, разрешаю - и все. Покупайте. А если хотите, можете и даром взять, тоже разрешаю. - Но ведь и я могу разрешить, - Мария Кондратьевна оглянулась, - скажем, вывезти все эти табуретки и столы? - Можете. - Ну и что? - смущенно продолжала настаивать Мария Кондратьевна. - Ну, и ничего. - Ну, так как же? Возьмут и вывезут? - Кто вывезеть? - Кто-нибудь. - Хэ-хэ-хэ, нехай вывезеть, - интересно будет посмотреть, какой он сам отседова поедеть? - Он не поедет, а его повезут, - сказал, улыбаясь, Задоров, давно уже стоявший за спиной Марии Кондратьевны. Мария Кондратьевна покраснела, посмотрела снизу на Задорова и неловко спросила: - Вы думаете? Задоров открыл все зубы: - Да, мне так кажется. - Разбойничья какая-то философия, - сказала Мария Кондратьевна. - Так вы воспитываете ваших воспитанников? - строго обратилась она ко мне. - Приблизительмо так... - Какое же это воспитание? Мебель растащили из кабинета, что это такое, а? Кого вы воспитываете? Значит, если плохо лежит, бери, да? Нас слушала группа колонистов, и на их физиономиях был написан самый живой интерес к завязавшейся беседе. Мария Кондратьевна горячилась, в ее тоне я различал хорошо скрываемые неприязненные нотки. Продолжать спор в таком направлении мне не хотелось. Я сказал миролюбиво: - Давайте по этому вопросу когда-нибудь поговорим основательно, ведь вопрос все-таки сложный. Но Мария Кондратьевна не уступала: - Да какой тут сложный вопрос! Очень просто: у вас кулацкое воспитание. Калина Иванович понял серьезность ее раздражения и подсел к ней ближе. - Вы не сердитесь на меня, старика, а только нельзя так говорить: кулацкое. У нас воспитания совецькая. Я, конечно, пошутив, думав, тут же и хозяйка сидит, посмеется да и все, а может, и обратить внимание, что вот у детишек стульев нету. А хозяйка плохая: из-под носа у нее вынесли мебель, а она теперь виноватых шукаеть: кулацькая воспитания... - Значит, и ваши воспитанники будут так делать? - уже слабо защищалась Мария Кондратьевна - И пущай себе делають." - Для чего? - А вот, чтобы плохих хозяев учить. Из-за толпы колонистов выступил Карабанов и протянул Марии Кондратьевне палочку, на которую был привязан белоснежный носовой платой - сегодня их выдали колонистам по случаю праздника. - Ось, подымайте белый флаг, Мария Кондратьевна, и сдавайтесь скорийше. Мария Кондратьевна вдруг засмеялась, и заблестели у нее глаза: - Сдаюсь, сдаюсь, нет у вас кулацкого воспитания, никто меня не обмошенничал, сдаюсь, дамсоцвос сдается! Ночью, когда в чужом кожухе вылез я из суфлерской будки, в опустевшем зале сидела Мария Кондратьевна и внимательно наблюдала за последними движениями колонистов. За сценой высокий дискант Тоськи Соловьева требовал: - Семен, Семен, а костюм ты сдал? Сдавай костюм, а потом уходи. Ему отвечал голос Карабанова: - Тосечка, красавец, чи тебе повылазило: я ж играл Сатина. - Ах, Сатина! Ну, тогда оставь себе на память. На краю сцены стоит Волохов и кричит в темноту: - Галатенко, так не годится, печку надо потушить! - Та она и сама потухнет, - отвечает сонным хрипом Галатенко. - А я тебе говорю: потуши. Слышал приказ, не оставлять печек. - Приказ, приказ! - бурчит Галатенко. - Потушу... На сцене группа колонистов разбирает ночлежные нары, и кто-то мурлычет: "Солнце всходит и заходит". - Доски эти в столярную завтра, - напоминает Митька Жевелий и вдруг орет: - Антон! А, Антон! Из-за кулис отвечает Братченко: - Агов, а чего ты, как ишак? - Подводу дашь завтра? - Та дам. - И коня? - А сами не довезете? "- Не хватит силы. - А разве тебе мало овса дают? - Мало? - Приходи, я дам. Я подхожу к Марии Кондратьевне. - Вы где ночуете? - Я вот жду Лидочку. Она разгримируется и проводит меня к себе... Скажите, Антон Семенович, у вас такие милые колонисты, но ведь это так тяжело: сейчас очень поздно, они еще работают, а устали как, воображаю! Неужели им нельзя дать чего-нибудь поесть? Хотя бы тем, которые работали. - Работали все, на всех нечего дать. - Ну, а вы сами, вот ваши педагоги, сегодня и играли, и интересно все, - почему бы вам не собраться, посидеть, поговорить, ну, и... закусить. Почему? - Вставать в шесть часов, Мария Кондратьевна. - Только потому? - Видите ли, в чем дело, - сказал я этой милой, доброй женщине, - наша жизнь гораздо более суровая, тем кажется. Гораздо суровее. Мария Кондратьевна задумалась. Со сцены спрыгнула Лидочка и сказала: - Сегодня хороший спектакль, правда? 6. СТРЕЛЫ АМУРА С горьковского дня наступила весна. С некоторого времени стали мы ощущать пробуждение весны в кое-какой специальной области. Театральная деятельность сильно приблизила колонистов к селянской молодежи, и в некоторых пунктах сближения обнаружились чувства и планы, не предусмотренные теорией соцвоса. В особенности пострадали колонисты, поставленные волею совета командиров в самые опасные места, в шестой "П" сводный отряд, в названии которого буква П многозначительно говорит о публике. Те колонисты, которые играли на сцене в составе шестого "А" сводного, до конца были втянуты в омут театральной отравы. Они переживали на сцене часто романтические подъемы, переживали и сценическую любовь, но именно поэтому спасены были на некоторое время от тоски так называемого первого чувства. Так же спасительно обстояло дело и с другими шестыми сводными. В шестом "Ш" ребята всегда имели дело с сильно взрывчатыми веществами, и Таранец редко даже снимал повязку с головы, испорченной во время его многочисленных пиротехнических упражнений. И в этом сводном любовь как-то не прививалась: оглушительные взрывы пароходов, бастионов и карет министров занимали души колонистов до последней глубины, и не мог уже загореться в них "угрюмый, тусклый огнь желанья". Едва ли мог загореться такой "огнь" и у ребят, перетаскивающих мебель и декорации, - слишком решительно происходила в этом случае, выражаясь педагогическим языком, сублимация. Даже горячие сводные, которые развивали свою деятельность в самой толще публики, сбережены были от стрел Амура, ибо и самому легкомысленному Амуру не пришло бы в голову прицеливаться в измазанные углем, закопченные, черномазые фигуры. Колонист из шестого "П" сводного стоял в безнадежно обреченной позиции. Он выходил в театральный зал в лучшем колонийском костюме, я его гонял и цукал за самую маленькую неряшливость. У него из грудного кармана кокетливо выглядывал уголок чистого носового платка, его прическа была всегда образцом элегантности, он обязан быть вежливым, как дипломат, и внимательным, как зубной техник. И вооруженный такими достоинствами, он неизменно попадал под действие известных чар, которые и в Гончаровке, и в Пироговке, и на Воловьих хуторах приготовляются приблизительно по тем самым рецептам, что и в парижских салонах. Первая встреча у дверей нашего театра во время проверки билетов и поисков свободного места как будто не угрожала никакими опасностями: для девиц фигура хозяина и устроителя этих замечательных зрелищ с такими волнующими словами и с такими чудесами техники казалась еще привлекательно-неприкосновенной, почти недоступной для любви, - настолько недоступной, что и селянские кавалеры, разделяя то же восхищение, не терзались ревностью. Но проходил второй, третий, пятый спектакль, и повторялась старая, как мир, история. Параска с Пироговки или Маруся с Воловьего хутора вспоминали о том, что румяные щеки, черные брови - впрочем, не только черные - и блестящие глаза; сияющее новизной и модным покроем ситцевое платье, облегавшее мириады самых несомненных ценностей, музыка итальянско-украинского "л", которое умеют произносить по-настоящему только девчата - "казала", "купувала", - все это сила, оставляющая далеко позади не только сценические хитрости горьковцев, но и всякою иную, самую американскую технику И когда все эти силы приводились в действие, от всей недоступной значительности колонистов ничего не оставалось. Наступал момент, когда колонист после спектакля приходил ко мне и бессовестно врал: - Антон Семенович, разрешите проводить девчат из Пироговки, а то они боятся. В этой фразе заключалась редкая концентрация лжи, ибо и для просителя и для меня было точно известно, что никто никого не боится, и никого не нужно провожать и множественное число "девчат" - гипербола, и разрешения никакого не требуется: в крайнем случае эскорт пугливой зрительницы будет организован без разрешения. И поэтому я разрешил, подавляя в глубине моей педагогической души явное ощущение неувязки. Педагогика, как известно, решительно отрицает любовь, считая, что "доминанта" эта должна наступать только тогда, когда неудача воспитательного воздействия уже совершенно определилась. Во все времена и у всех народов педагоги ненавидели любовь. И мне было ревниво неприятно видеть, как тот или другой колонист, пропуская комсомольское или общее собрание, презрительно забросив книжку, махнув рукой на все качества активного и сознательного члена коллектива, упрямо начинает признавать только авторитет Маруси или Наташи - существ, неизмеримо ниже меня стоящих в педагогическом, политическом и моральном отношениях. Но у меня всегда была склонность к размышлению, и своей ревности я не спешил предоставить какие-либо права. Товарищи мои по колонии и в особенности деятели наробраза были решительнее меня и сильно нервничали по случаю непредвиденного и внепланового вмешательства Амура: - С этим нужно решительно бороться. Споры эти всегда помогали, ибо до конца проясняли положение: нужно положиться на собственный здравый смысл и на здравый смысл жизни. Тогда еще у самой жизни его было не так много, жизнь наша была еще бедна. Мечтал я: были бы мы богаты, женил бы я колонистов, заселил бы наши окрестности женатыми комсомольцами. Чем это плохо? Но до этого было еще далеко. Ничего. И бедная жизнь что-нибудь придумает. Я не стал преследовать влюбленных педагогическим вмешательством, тем более что они не выходили из рамок приличия. Опришко в минуту откровенности показал мне карточку Маруси - явное доказательство того, что жизнь продолжала что-то делать, пока мы раздумывали. Сама по себе карточка мало говорила. На меня смотрело широкое курносое лицо, ничего не прибавляющее к среднему типу Марусь. Но на обороте было написано выразительным школьным почерком: "Дорогому Дмитру от Маруси Лукашенко. Люби и не забывай". Дмитро Опришко сидел на стуле и открыто показывал всему миру, что он человек конченый. От его удалой фигуры жалкие остались остатки, и даже закрученный на голове залихватский чуб исчез: сейчас он был добродетельно и аккуратно уложен в мирную прическу. Карие глаза, раньше так легко возбуждаемые остроумным словом и охотой смеяться и прыгать, сейчас тихо-смирно выражали только домашнюю озабоченность и покорность ласковой судьбе. - Что ты собираешься делать? Опришко улыбнулся. - Без вашей помощи трудно будет. Мы еще батьку ничего не говорили, и Маруся боится. Но так вообще батько ко мне хорошо ставится. - Ну, хорошо, подождем. Опришко ушел от меня довольный, бережно спрятав на груди портрет возлюбленной. Гораздо хуже обстояло дело у Чобота. Чобот был человек угрюмый и страстный, но других достоинств у него не было. Когда-то он начал в колонии с серьезного конфликта с поножовщиной, с тех пор крепко подчинялся дисциплине, но всегда держался в стороне от бурлящих наших центров. У него было невыразительное, бесцветное лицо, и даже в минуты гнева оно казалось туповатым. Школу он посещал по необходимости и еле-еле научился читать. В нем мне нравился способ выражаться: в его скупых словах всегда ощущалась большая и простая правдивость. В комсомол его приняли одним из первых. Коваль имел о нем определенное мнение: - Доклад не сделает и в агитпропы не годится, но если дать ему пулемет, - сдохнет, а пулемета не бросит. Вся колония знала, что Чобот страстно влюбился в Наташу Петренко. Наташа жила в доме Мусия Карповича, считалась его племянницей, на самом деле была просто батрачкой. В театр все-таки пускал ее Мусий Карпович, но одевалась она очень бедно: нескладная юбка, кем-то давно заношенная, корявые, не по ноге, ботинки, и старомодная, со складками, темная кофта. В другом одеянии мы ее не видели. Одежда обращала Наташу в жалкое чучело, но тем привлекательнее казалось ее лицо. В рыжем ореоле изодранного, испачканного бабьего платка на вас смотрит даже не лицо, а какое-то высшее выражение нетронутости, чистоты, детски улыбающейся доверчивости. Наташа никогда не гримасничала, никогда не выражала злобы, негодования, подозрения, страдания. Она умела только или серьезно слушать, и в это время у нее чуть-чуть подрагивали густые черные ресницы, или открыто, внимательно улыбаться, показывая милые маленькие зубки, из которых один передний был поставлен немножко вкось. Наташа приходила в колонию всегда в стайке девчат и на деланно-шумливом этом фоне сильно выделялась детской, простой сдержанностью и хорошим настроением. Чобот непременно ее встречал и хмуро усаживался с нею на какой-нибудь скамье, нисколько не смущая ее своей хмуростью и ничего не изменяя в ее внутреннем мире; я сомневался в том, что этот ребенок может полюбить Чобота, но хлопцы возражали мне хором: - Кто? Наташа? Да она за Чобота в огонь и в воду, даже и не задумается. В это время у нас, собственно говоря, вовсе не было свободы заниматься романами. Наступили те дни, когда солнце принимается за обычный штурм, работая по восемнадцати часов в сутки. Подражая ему, и Шере наваливал на нас столько работы, что мы только молча отдувались, вспоминая не без горечи, что еще осенью с большим энтузиазмом утвердили на общем собрании его посевной план. Официально у Шере считалось шестиполье, но на деле выходило нечто гораздо более сложное. Шере почти не сеял зерновых. На черном паре у него было гектаров семь озимой пшеницы, в сторонке спрятались небольшие нивы овса и ячменя, да для опыта на небольшом клочке завел он какую-то невиданную рожь, предсказывая, что ни один селянин никогда не угадает, что это рожь, "а будет только мекать". Пока что мекали не селяне, а мы. Картофель, бураки, баштаны, капуста, целая плантация гороха - и все это разных сортов, в которых трудно было разобраться. Говорили при этом хлопцы, что Шере на полях развел настоящую контрреволюцию: - То у него король, а то царь, а то королева. Действительно, разграничив все участки идеальными прямыми межами и изгородями, Шере везде поставил на деревянных столбиках фанерные плакатики и на каждом написал, что посеяно и сколько. Колонисты, - вероятно те, которые охраняли посевы от ворон, - однажды утром поставили рядом свои надписи и очень обидели Шере таким поступком. Он потребовал срочного совета командиров и непривычно для нас кричал: - Что это за насмешки, что это за глупости? Я так называю сорта, как они у всех называются. Если принято называть этот сорт "Королем андалузским", так он и называется во всем мире, - не могу я придумывать свое название. А это - хулиганство! Для чего выставили: генерал Буряк, полковник Горох? А это что: капитаны Кавуны и поручики Помидорчики? Командиры улыбались, не зная, как им быть со всей этой камарильей. Спрашивали по-деловому: - Так кто же такое свинство устроил? То булы короли, а то сталы просто капитаны, черт зна що... Хлопцы не могли удержаться от улыбок, хотя и побаивались Шере. Силантий понимал напряженность конфликта и старался умерить его: - Видишь, какая история: такой король, которого можно, здесь это, коровам кушать, так он не страшный, пускай остается королем. И Калина Иванович стоял на стороне Шере: - По какому случаю шум поднявся? Вам хочется показать, что вы вот какие революционеры, с королями воевать кортит45, головы резать паразитам? Так почему вы так беспокоитесь? Ось дадим вам по ножу, и будете резать, аж пот с вас градом. Колонисты знали, что такое "гичку резать", и встретили заявление Калины Ивановича с глубоким удовлетворением. На том дело о контрреволюции на наших полях и прекратилось; а когда Шере высадил из оранжереи против белого дома двести кустов роз и поставил надписи: "Снежная королева", ни один колонист не заявил протеста. Карабанов только сказал: - Королева так королева, черт с нею, абы пахла. Больше всего мучили нас бураки По совести говоря, это отвратительная культура: ее только сеять легко, а потом начинаются настоящие истерики. Не успела она вылезти из земли, а вылазит она медленно и вяло, уже нужно ее полоть. Первая полка бурака - это драма. Молодой бурак для новичка ничем не отличается от сорняка, поэтому Шере на эту полку требовал старших колонистов, а старшие говорили: - Ну, что ты скажешь - бураки полоть? Та неужели мы свое не отпололи? Кончили первую полку вторую, мечтают все побывать на капусте, на горохе, а уже и сенокосом пахнет, - смотришь, в воскресной заявке Шере скромно написано: "На прорывку бурака - сорок человек". Вершнев, секретарь совета, с возмущением читает про себя эту наглую строчку и стучит кулаком по столу: - Да что это такое: опять бурак? Да когда он окончится, черт проклятый!.. Вы, может, по ошибке старую заявку дали? - Новая заявка, - спокойно говорит Шере. - Сорок человек, и, пожалуйста, старших. На совете сидит Мария Кондратьевна, живущая на даче в соседней с нами хате, ямочки на ее щеках игриво посматривают на возмущенных колонистов. - Какие вы ленивые, мальчики! А в борще бурак любите, правда? Семен наклоняет голову и выразительно декламирует: - Во-первых, буряк кормовой, хай вин сказыться! Во-вторых, пойдемте с нами на прорывку. Если вы сделаете нам одолжение и проработаете хочь бы один день, так тому и быть, собираю сводотряд и работаю на буряке, аж пока и в бурты его, дьявола, не зохороним. В поисках сочувствия Мария Кондратьевна улыбается мне и кивает на колонистов: - Какие! Какие!.. Мария Кондратьевна в отпуску, поэтому и днем ее можно встретить в колонии. Но днем в колонии скучно, только на обед приходят ребята, черные, пыльные, загоревшие. Бросив сапки в углу Кудлатого, они, как конница Буденного, галопом слетают с крутого берега, развязывая на ходу завязки трусиков, и Коломак закипает в горячем ключе из их тел, криков, игры и всяких выдумок. Девчата пищат в кустах на берегу: - Ну, довольно вам, уходите уже! Хлопцы, а хлопцы, ну, уходите, уже наше время. Дежурный с озабоченным лицом проходит на берег и хлопцы на мокрые тела натягивают горячие еще трусики и, поблескивая капельками воды на плечах, собираются к столам, поставленным вокруг фонтана в старом саду. Здесь их давно поджидает Мария Кондратьевна - единственное существо в колонии, сохранившее белую человеческую кожу и невыгоревшие локоны. Поэтому она в нашей толпе кажется подчеркнуто холеной, и даже Калина Иванович не может не отметить это обстоятельство: - Фигурная женщина, ты знаешь, а даром здесь пропадает. Ты, Антон Семенович, не смотри на нее теорехтически. Она на тебя поглядаеть, как на человека, а ты, как грак, ходишь без внимания. - Как тебе не стыдно! - сказал я Калине Ивановичу. - Не хватает, чтобы и я романами занялся в колонии. - Эх, ту! - крякнул Калина Иванович, по-стариковски закуривая трубку. - В жизни ты в дурнях останешься, вот побачишь... Я не имел времени произвести теоретический и практический анализ качеств Марии Кондратьевны, - может быть, именно поэтому она все приглашала меня на чай и очень обижалась на меня, когда я вежливо уверял ее: - Честное слово, не люблю чаю. Как-то после обеда, когда разбежались колонисты по работам, задержались мы с Марией Кондратьевной у столов, и она по-дружески просто сказала мне: - Слушайте вы, Диоген Семенович! Если вы сегодня не придете ко мне вечером, я вас буду считать просто невежливым человеком. - А что у вас? Чай? - спросил я. - У меня мороженое, понимаете вы, не чай, а мороженое... Специально для вас делаю. - Ну, хорошо, - сказал я с трудом, - в котором часу приходить на мороженое? - В восемь часов. - Но у меня в половине девятого рапорты командиров. - Вот еще жертва педагогики... Ну, хорошо, приходите в девять, Но в девять часов, сразу после рапорта, когда я сидел в кабинете и сокрушался, что нужно идти на мороженое и я не успел побриться, прибежал Митька Жевелий и крикнул: - Антон Семенович, скорише, скорише!.. - В чем дело? - Чобота хлопцы привели и Наташку. Этот самый дед, как его... ага, Мусий Карпович. - Где они? - А в саду там... Я поспешил в сад. В сиреневой аллее на скамейке сидела испуганная Наташа, окруженная толпой наших девочек и женщин. Хлопцы по всей аллее стояли группами и о чем-то судачили. Карабанов ораторствовал: - И правильно. Жалко, что не убили гадину... Задоров успокаивал дрожащего, плачущего Чобота: - Да ничего страшного. Вот Антон придет, все устроит. Перебивая друг друга, они рассказывали мне следующее. За то, что Наташа не просушила какие-то плахты, забыла, что ли, Мусий Карпович вздумал ее проучить и успел два раза ударить вожжами. В этот момент в хату вошел Чобот. Какие действия произвел Чобот, установить было трудно, - Чобот молчал, - но на отчаянный крик Мусия Карповича сбежались хуторяне и часть колонистов и нашли хозяина в полуразрушенном состоянии, всего окровавленного, в страхе забившегося в угол. В таком же печальном состоянии был и один из сыновей Мусия Карповича. Сам Чобот стоял посреди хаты и "рычав, як собака", по выражению Карабанова. Наташу нашли потом у кого-то из соседей. По случаю всех этих событий произошли переговоры между колонистами и хуторянами. Некоторые признаки указывали, что во время переговоров не оставлены были без употребления кулаки и другие виды защиты, но ребята об этом ничего не говорили, а повествовали эпически-трогательно: - Ну, мы ничего такого не делали, оказали это... первую помощь в несчастных случаях, а Карабанов и говорит Наташе: "Идем, Наташа, в колонию, ты ничего не бойся, найдутся добрые люди, знаешь, в колонии, мы с этим делом устроимся". Я попросил действующих лиц в кабинет. Наташа серьезно разглядывала большими глазами новую для нее обстановку, и только в неуловимых движениях рта можно было распознать у нее остатки испуга, да на щеке не спеша остывала одинокая слеза. - Що робыть? - сказал Карабанов страстно. - Надо кончать. - Давайте кончать, - согласился я. - Женить, - предложил Бурун. Я ответил: - Женить успеем, это не сегодня. Мы имеем право принять Наташу в колонию. Никто не возражает?.. Да тише, чего вы орете! Место для девочки у нас есть. Колька, зачисли ее завтра приказом в пятый отряд. - Есть! - заорал Колька. Наташа вдруг сбросила свой страшный платок, и глаза у нее заполыхали, как костер на ветру. Она подбежала ко мне и засмеялась радостно, как смеются только дети. - Хиба цэ можна? В колонию? Ой, спасыби ж вам, дядечку! Хлопцы смехом прикрыли душевное волнение. Карабанов топнул ногой об пол: - Дуже просто. Прямо так просто, що... чорты его знают! В колонию, конечно. Нехай колониста тронуть! Девчата радостно потащили Наташу в спальню. Хлопцы еще долго галдели. Чобот сидел против меня и благодарил: - Я такого никогда не думал... То вам спасибо, что такому маленькому человеку защиту дали... А жениться - то дело второе... До поздней ночи обсуждали мы происшествие. Рассказали хлопцы несколько подходящих случаев, Силантий высказал свое мнение, приводили Наташу в колонийском платье показывать мне, и Наташа оказалась вовсе не невестой а маленькой нежной девочкой. После всего этого пришел Калина Иванович насказал, резюмируя вечер: - Годи вам раздувать кадило. Если у человека голову не оттяпали, значит, человек живеть, все, значиться, благополучно. Ходим на луки46; пройдемся... вот ты увидишь, как эти паразиты копыци сложили, чтоб их так в гроб укладывали, када помруть! Было уже за полночь, когда мы с Калиной Ивановичем направились на луг. Теплая тихая ночь внимательно слушала, что говорил дорогой Калина Иванович. Аристократически воспитанные, подтянутые, сохраняя вечную любовь свою к строевым шеренгам, стояли на страже нашей колонии тополя и тоже думали о чем-то. Может быть, они удивлялись тому, что так все изменилось кругом: выстраивались они для охраны Трепке, а теперь приходится сторожить колонию имени Максима Горького. В отдельной группе тополей стояла хата Марии Кондратьевны и смотрела черными окнами прямо на нас. Одно из окон вдруг тихонько открылось, и из него выпрыгнул человек. Направился было к нам, на мгновение остановился и бросился в лес. Калина Иванович прервал рассказ об эвакуации Миргорода в 1918 году и сказал спокойно: - Этот паразит - Карабанов. Видишь, он смотрит не теорехтически, а прахтически. А ты остался в дурнях, хоть и освиченный человек... 7. ПОПОЛНЕНИЕ В колонию пришел Мусий Карпович. Мы думали, что он начинает тяжбу по случаю слишком свободного обращения с его головой разгневанного Чобота. И в самом деле: голова Мусия Карповича была демонстративно перевязана, и говорил он таким голосом, будто даже это не Мусий Карпович, а умирающий лебедь. Но по волнующему нас вопросу он высказался миролюбиво и по-христиански кротко: - Так я ж совсем не потому, что девчонка. Я по другому делу. Боже сохрани, чи я буду с вами спорить, чи што? Так, то пускай и так... Я насчет мельницы к вам пришел. От сельсовета пришел с хорошим делом. Коваль прицелился лбом в Мусия Карповича: - Насчет мельницы? - Ну да ж. Вы насчет мельницы хлопочете, - это аренда, значит. И сельсовет же тоже подал заявление. Так от мы так думаем: как вы советская власть, так и сельсовет - советская власть, не может быть такого: то мы, а то - вы... - Ага, - сказал Коваль несколько иронически. Так начался в колонии короткий дипломатический период. Я уговорил Коваля и хлопцев напялить на себя дипломатические фраки и белые галстуки, и Лука Семенович с Мусием Карповичем на некоторое время получили возможность появляться на территории колонии без опасности для жизни. В это время всю колонию сильно занимал вопрос о покупке лошадей. Знаменитые наши рысаки старели на глазах, даже Рыжий начинал отращивать стариковскую бороду, а Малыша совет командиров перевел уже на положение инвалида и назначил ему пенсию. Малыш получил на дожитие постоянное место в конюшне и порцию овса, а запрягать его допускалось только с моего личного разрешения. Шере всегда с презрением относился к Бандитке, Мэри и Коршуну и говорил: - Хорошее хозяйство то, в котором кони хорошие, а если кони дрянь, значит, и хозяйство - дрянь. Антон Братченко, переживший влюбленность во всех наших лошадей по очереди и всегда всем предпочитавший Рыжего, и тот теперь под влиянием Шере начинал любить какого-то будущего коня, который вот-вот появится в его царстве. Я, Шере, Калина Иванович и Братченко не пропускали ни одной ярмарки, видели тысячи лошадей, но купить нам все-таки ничего не довелось. То кони были плохие, такие же, как и у нас, то дорого с нас просили, то находил Шере какую-нибудь припрятанную болезнь или недостаток. И правду нужно сказать, хороших лошадей на ярмарках не было. Война и революция прикончили породистые лошадиные фамилии, а новых заводов еще не народилось. Антон приезжал с ярмарки почти в оскорбленном состоянии: - Как же это так? Коней нэма. А если нам нужен хороший конь, настоящий конь, так как же? Буржуев просить, чи как? Калина Иванович, по гусарской старой памяти, любил копаться в лошадином вопросе, и даже Шере доверял его знаниям, изменяя в этом деле своей постоянной ревности. А Калина Иванович однажды в кругу понимающих людей сказал: - Говорят эти паразиты, Лука та Мусий этот самый, что будто у дядьков на хуторах есть хорошие кони, а на ярмарок не хотят выводить, боятся. - Неправда, - сказал Шере, - нет у них хороших коней. Есть такие, как мы видели. Хороших коней вот скоро с